Сол Беллоу - Дар Гумбольдта

Сейчас я очень тоскую по тебе, более того, Флонзалей знает об этом. Но его дело имеет одно преимущество — оно вселяет уверенность в завтрашнем дне. Ты как-то сказал, что у Флонзалея должны быть взгляды Плутона. Что бы ты ни хотел сказать, я понимаю это так, хоть ремесло загробное, зато уж сердце доброе. Он даже не настаивает, чтобы я перестала любить тебя. Не забывай, я убежала не с первым встречным. Я вернулась к тому, кого давно знала. Когда мы расставались в Айдлуайлде, я не знала, что так поступлю. Но мое терпение лопнуло. Твой характер слишком неустойчивый. Нам обоим необходимо более серьезно устроиться в жизни».

Стоп-стоп. Рената перескакивала с одного на другое, но разве не потому она меня бросила, что я оказался на грани банкротства? С Флонзалеем у нее никогда не возникнет такой проблемы. Возможно, Рената почувствовала, что я начинаю подумывать о более аскетичном образе жизни. Я не отказывался от денег из какого-нибудь принципа. У меня их отбирал Урбанович. Но теперь я вижу, что такое американская погоня за долларом. Скоро она дорастет до космических масштабов. Она прочно вклинивается между нами и реальными силами. Но раньше я об этом не думал и не до конца понимал, почему Рената меня бросила, а она, оказывается, сделала это именно потому, что мне в голову приходили подобные мысли. И как могла пыталась объяснить это мне.

«Теперь ты можешь писать большие опусы о скуке, и, возможно, человечество будет тебе благодарно. Оно так страдает, а ты хочешь помочь. Изнурять себя, размышляя над серьезными проблемами, — благородная идея, только я лично не хочу оказаться рядом с тобой, когда ты себя изнуряешь. Ты очень умен. Признаю. А значит, тебе следует проявить терпимость к владельцу похоронного бюро, как я проявляла терпимость к твоим интеллектуалам. Когда речь идет о мужчинах, я рассуждаю исключительно как женщина, не учитывая цвет кожи, вероисповедание или прежнее рабское положение, как говорил Линкольн. Поздравляю, у тебя потрясающий ум. Однако я согласна с твоей старинной подружкой Наоми Лутц. Я не желаю погружаться в весь этот духовный и интеллектуальный бред, посвященный вселенским проблемам. Я, красивая и еще молодая женщина, предпочитаю принимать вещи такими, какими принимали их миллиарды людей на протяжении всей истории человечества. Работаешь, добываешь кусок хлеба, теряешь голову, целуешься, рожаешь ребенка, доживаешь до восьмидесяти и сбегаешь от всех куда подальше, или вешаешься, или топишься. А ты тратишь годы, пытаясь найти особый способ вырваться из тисков человеческой жизни. Мне это скучно». Да, едва я прочел это, мне представились толпы гениальных мыслителей, опутывающих массы паутиной убеждений и замыслов. Я увидел, как они изводят род людской своими фантазиями, планами и перспективами на будущее. Нельзя, конечно, представлять человечество этакой безвинной овечкой. Ему дарованы удивительные способности работать, чувствовать и верить, но умники, уверенные, что знают все лучше остальных, а потому пытающиеся облагодетельствовать человечество своими благими намерениями, призывают прикладывать эти способности то к одному, то к другому. Рената продолжала: «Ты никогда не спрашивал меня, но у меня тоже есть собственные представления. Я считаю, что мы живем в биологическом мире. Я думаю, если человек умер, то он умер, и с этим ничего не поделаешь. Флонзалей того же мнения. Мертвый есть мертвый, так что профессия Флонзалея непреходяща, а я теперь его жена. Флонзалей оказывает обществу практическую услугу. Такую же, как водопроводчик, золотарь или сборщик мусора; он сам так говорит. Но если делаешь людям добро, чаще всего у них возникает против тебя предубеждение. Очень похоже на мою собственную ситуацию. Флонзалей воспринимает клеймо профессии как небольшую издержку и включает ее в счет. А некоторые твои идеи даже хуже того, чем он занимается. У него хотя бы все разложенно по полочкам. Так что хрен редьки не слаще».

Тут Рената кривила душой. Эта замечательная женщина, милая моему сердцу тем, что была, с библейской точки зрения, нечистой, наполнила мою жизнь волнующими отступлениями от правил и попранием законов. Если Флонзалей, оскверненный работой с покойниками, столь же мил ее сердцу, почему она не говорит об этом прямо? Как я понял, по пункту В. — а Рената никогда не говорила, что подразумевает под этим, — за Флонзалеем числились все те качества, которыми не мог похвастаться я. Это глубоко задело меня, до боли в сердце. Как говорили раньше, она ранила меня в самое уязвимое место. Впрочем, скорее всего, она не утруждала меня изложением рациональных обоснований преимуществ Флонзалея, чтобы побольнее ударить того, кого бросила. Я знал множество чикагских дельцов-мыслителей и достаточно часто слышал философствования богачей. Мне известны эти последователи Бернарда Шоу, их речи можно услышать в обеденные часы на Лейк-шор-драйв: они хотели бы сделать Флонзалея неприкасаемым, мусорщиком, только он унесет их золото с собой в вечность и станет здесь Принцем — без чего я прекрасно обходился. И все же Рената — удивительная женщина. Естественно, она хотела покрасоваться передо мной, показать, как хорошо она устроилась. Я потерял удивительную женщину. Без Ренаты я страдал. Она промаршировала мимо в сапогах и плюмаже, в буквальном смысле, и оставила меня в отчаянии разбираться, что и как и как и что делать. А еще — пытаться разгадать, что скрывается под В.