Робер Андре - Дитя-зеркало

Это чаепитие представляет для пего настоящую пытку, не только потому, что сидение за чайным столом с моей мамой дает ему гораздо меньше возможностей для отдыха, чем занятия со мной, но и потому, что ему все время приходится оберегать свой секрет. Мама горит желанием прочесть его тайные опусы и оказывает на автора мягкое, но упорное давление. Она приносит посеребренный металлический чайник и красивые чашки тонкого фарфора, которые она любит покупать у антикваров и которые постепенно составят у нас целую коллекцию, и Ле Морван, равнодушный к красивым вещам, следит за этими приготовлениями с явной тревогой. Прежде чем выбрать себе за столом место, он долго колеблется, ибо сидеть напротив хозяйки ому кажется особенно опасным. Примостившись в конце концов довольно неудобным образом на краешке стула, он начинает усиленно потеть в такт со струением душистого пара из носика чайника.

— Хорошо ли мы поработали сегодня? — спрашивает мама с деланной небрежностью, которая никого не может обмануть.

— Как вам сказать, — осторожно говорит Ле Морван, — охота учиться у мальчика есть, и при условии, что она не угаснет, мы, пожалуй, не очень отстанем, во всяком случае по основным предметам.

— А я так даже уверена, что с таким преподавателем, как вы, он добьется гораздо больших успехов, чем в школе, — говорила мама странным тоном, по которому было видно, что ее мысли заняты совсем другим, и передавала Ле Морвану чашку, что повергало его в полное смущение, ибо он разрывался теперь между желанием проявить свою скромность и необходимостью поблагодарить за поданный чай.

Парализованный этой мучительной внутренней борьбой, он начинал забавным образом краснеть, румянец у него полз от щек к макушке лысого черепа.

— Но будем говорить серьезно, — продолжала мама, глядя на него строго и даже сурово. — Как обстоят дела с вашей собственной работой? Вы ведь много работаете, не так ли?

Подавленный Ле Морван опускал голову, ерзал на стуле и отчаянно мешал ложечкой чай.

— Я восхищаюсь вашим мужеством, — безжалостно заявляла мама, — трудиться одновременно в двух таких областях, безумно интересных, но поглощающих человека целиком… Да, да, да, это замечательно, не спорьте со мной. Какая жалость, что мы не можем этим насладиться… — И она с меланхолическим вздохом устремляла взгляд в пространство.

— Но, дорогой друг, дорогой мой друг… — лепетал в растерянности автор, по-прежнему не поднимая глаз или украдкой косясь на меня, очевидно, в надежде, что я выкину какую-нибудь штуку и тем переключу внимание на себя, но я старался держать себя в руках. — Я ведь столько раз говорил. Это невозможно. Нет, нет, не могу. Это было бы слишком…

Слишком что? Говори же! Нет. Он встряхивал головой, точно отгоняя муху, и мама снова вздыхала, еще более меланхолически.

— И все же, — опять говорила она, помолчав, и глаза ее по-прежнему были устремлены в пространство, — может быть, я скажу глупость, но я все время спрашиваю себя, имеет ли вообще человек право так эгоистично хранить для себя одного нечто столь важное, эти размышления, интересные для всех нас. Жизнь так уныла! Видите ли, Ле Морван, между нами говоря, я всего лишь женщина, я не обладаю вашей культурой, до все же, когда я читаю прекрасную страницу, поверьте, это внушает мне бодрость и поддерживает меня в моем существовании… которое не всегда бывает слишком веселым.

Третий, на этот раз уже горестный вздох. Ле Морван в мучительном беспокойстве весь наливается багровым румянцем.

— Я понимаю, дорогой мой друг, это верно, красота, она бальзам для наших ран… — бормочет он.

— Тогда не могли бы вы один только раз, всего один, сделать маленькое исключение? Должна ли я вам говорить, что ни одна живая душа… Я нема, как могила. Мой мальчик может засвидетельствовать. Правда же, мой милый?

Я кровожадно соглашался.

— Я ни на секунду в этом не сомневаюсь, но вы преувеличиваете значение моих попыток, которые, видит бог, лишены всяких притязаний. Это дает мне отдых, облегчает мне душу, только и всего.

— Ах, не станете же вы меня уверять, что у вас нет таланта! В это я никогда не поверю, честно вам говорю.

Весь в поту, теряя последние силы, Ле Морван упорно уклонялся от дальнейшего обсуждения темы, напоминал, что ужо позднее время, и, рассыпаясь в извинениях, ретировался, а мы провожали его до дверей, и поклонница его таланта заклинала ого:

— Подумайте хорошенько, и вы должны будете признать, что совершенно неправы, что вы поступаете, простите, но я вынуждена снова вам это сказать, поступаете как эгоист. Уверена, что госпожа Ле Морван думает об этом так же, как я.