Оксана Даровская - Браво Берте

После чего тот, что стоял в центре троицы, откинув прядь искрящихся в электричестве волос, жестом факира извлек из-под стола золоченый орден, прикрепленный к алой бархатной подушечке. Подняв орден над головой в вертикальном положении, он обвел им присутствующих. Награда (Кирилл успел разглядеть) имела персональную гравировку, где цифра «50» оплеталась витиеватыми, под стать здешнему китайскому барокко, отцовскими инициалами. Под аплодисменты отец вышел из-за стола, сосредоточенно принял орден на грудь. Присутствующие продолжали аплодировать стоя. Нина Аркадьевна прослезилась. Кирилл тихо сбежал.

Мать лежала лицом к больничной стене. Катя сидела рядом на стуле, тоже глядела в бледно-бежевую, с проступающими неровностями шпаклевки стену. «Полумертвая краска, – мелькало у нее в голове, – неужели нельзя было выбрать другую, о больных бы подумали». Две соседки по палате, не обращая на них внимания, обсуждали рецепт приготовления домашней вишневой наливки.

– Ничего мне не надо. Слава мне все принесет, – произнесла мать, не меняя позы.

– Понятно. Как хочешь, – ответила Катя.

– Все равно я тебе не верю. – Мать съежилась, подтянула к лицу одеяло. – Ты злая, бесчувственная. Нашла, как отомстить, наговором. Можешь радоваться, мне все удалили, теперь я не женщина.

У Кати заныло под ребрами. Она перевела взгляд на материнский затылок, на слежавшиеся волосы, давно не крашенные, с проступающей в несвежем проборе сединой. Кате подумалось: «Полгода назад у нее не было столько седины». И резко захотелось наклониться, прошептать матери в ухо: «Чему радоваться? Да, ты не женщина! Совсем не потому, что тебе все удалили. Что должно еще тебя шарахнуть, чтобы ты прозрела?!» Она дернулась к кровати, на нее пахнуло лекарством и чем-то из детства, еле уловимым, и мгновенно острые молоточки застучали в висках: «Нельзя, нельзя, нельзя, пожалей ее».

– Ладно, пойду, если тебе ничего не надо.

– Иди. Не знаю, зачем приходила. – Мать не шелохнулась.

Катя медленно шла к выходу из отделения. Тяжесть из груди и живота расползалась вниз по телу. Двери палат из-за летней духоты были раскрыты. Катю влекло заглядывать в каждую палату, в неведомую чужую жизнь. Некоторые женщины читали, лежа или сидя на кроватях, иные разговаривали, кое-кто ел из пластиковых контейнеров принесенное родственниками, у трех в разных палатах женщин стояли капельницы. «Все люди как люди… а эта… как хочет, не надо, так не надо, какая же она… что значит, все удалили… стоп, нужно взять себя в руки, быть сильнее. У меня есть Кирилл, Берта. А у нее?»

Увидев ординаторскую, она остановилась, неожиданно для себя постучала. Из-за двери раздалось: «Да-да». Приоткрыв дверь, Катя спросила:

– Можно узнать о здоровье Романовой из двести пятнадцатой палаты?

В тесной ординаторской почти вплотную друг к другу стояли четыре стола, за двумя из которых сидели доктора. Тот, что сидел ближе к двери, полноватый, с добродушным округлым лицом и аккуратно очерченной лысиной, кивнул, указав ей на стул:

– Присаживайтесь.

Она вошла, села сбоку от стола.

– Дочь?

– Да.

– Хорошо. Операция прошла без осложнений, процесс поймали вовремя, яичники и придатки сохранили.

– Как вас зовут, доктор?

– Евгений Павлович. – Он пальцем указал на прикрепленный к халату беджик.

– Что у нее было, Евгений Павлович?

– Приличное кровотечение, множественная миома, слишком крупные узлы для консервативного лечения, матку пришлось удалить. К счастью, только матку.

– Это опасно?

– Не очень. Лишилась детородной функции, но сорок пять – возраст уже не детородный. Назначим для поддержания гормонального фона кое-какие препараты, надеюсь, все будет в порядке.

– Почему тогда у нее такое состояние? Она говорит, у нее все удалили?

– Угнетенная психика, депрессия. После гистерэктомии явление распространенное. Тут мы не властны, но насколько я помню… – Он вытащил из стопки справа на столе историю болезни, пробежал глазами по медицинским каракулям первой страницы. – Да, правильно, замужем. У замужних женщин по статистике адаптация протекает легче. С отцом своим поговорите, пусть будет к ней помягче, создаст дома благоприятную атмосферу, об операции не напоминает.

– Он мне не отец. Он заходил к вам?

Врач посмотрел на нее долго, внимательно:

– Пока нет. Возможно, собирается зайти.

Голос у него был спокойный, мягкий, весь он как будто источал надежность и умиротворение, напряжение немного отпустило Катю.