Михаил Тарковский - Тойота-Креста

А мне правда бывает страшно за наш берег, который в таком ещё беззащитном виде, ещё такой чистый, несмотря на все бутылки… Страшней с каждым днём и особенно, когда рядом нет Жени, о котором я не могу не думать – а ведь и вправду, как можно не думать об этом удивительном и очень одиноком человеке, который всё знает о берегах.

Бывает, такая тоска накатит и так этот телефон изведёт, что подумаешь, а может, зря я его выуживала, может, надо было плюнуть – пусть тонет, да и самой вслед уйти, потому что нет мочи, когда он так вот рядом лежит-посвечивает, включённый… А ты ждёшь, ждёшь, хоть и знаешь, что не позвонит. И не потому, что не помнит, а потому, что бережёт, боится, глупый, что это к чему-то его обяжет.

Мне иногда кажется, что не для забавы он уехал. А может, он уехал упредить, спасти нас от того, что на нас движется. И если так, то пусть знает, что здесь его ждут, помнят и следят за каждым шагом, как бы они там ни кочевряжились. И чем бы всё ни кончилось, мы здесь тоже не лыком шиты и, если коснётся, отстоим нашего Женю и любого полуживого-иссохшего в Енисее вымочим-отмоем и выходим.

И всё равно, мне сейчас так тревожно, так горько, что я не могу заснуть, успокоиться, и так хочется забраться повыше и крикнуть через пол-России, что всё знаю и понимаю, что, может, и невысоко сижу, да далеко гляжу, хотя и не какая-нибудь Линда-Белинда, а простая Настасья, пусть и не Филипповна.

А может, я через него и те пол-России пойму-приближу, раз ему сейчас трудно, а я могу поддержать его своей близостью. Но звонить не стану, да и некуда. И я очень прошу, просто умоляю Вас узнать для меня его адрес. Ничего для него плохого, опасного я не напишу и уж точно не поеду, можете не беспокоиться.

Василий Михайлович, я совсем не хочу Вам докучать своими переживаниями. Я желаю Вам и Вашей жене всего-всего самого доброго и хорошего, любви, счастья и согласия. Женя мне много рассказывал и о Вас, и о ней, и я даже на расстоянии её уважаю и побаиваюсь.

Посылаю Вам изображение покровителя охотников – святого мученика Василия Мангазейского. (Заметьте, тоже Василия!) Посмотрите на эту задумчивую фигуру по-над далью, на его лицо, как бы наполненное этим простором, на берег с белым храмом и гору с заснеженной вершиной. На обратной стороне напечатана его Молитва, может быть, она пригодится Вам в трудную минуту, ведь в лесу всякое может случиться, хотя и не дай бог, конечно, и типун мне на язык. Ещё раз желаю Вам здоровья, и извините за моё вторжение, очень жду от Вас письма с адресом. Ещё раз извините.

С уважением – Настасья Краснопеева».

Выезжали утром в мороз. Медленно доходило в пару розоватое с востока небо, склады, бетонные заборы, ровная и пустая трасса… Степи и нарисованные стайки берёзок с мелкую полоску… Щит с надписью, сколь километров до Красноярска, Иркутска, Читы.

Пустая дорога всегда полна неподвижности и ею невыносима, напоминая езду по ровной огромной воде, где, как ни высыпайся впрок, тут же начинаешь зевать, но умудряешься часами держаться в предсонном состоянии, поражаясь, как туго подаются вёрсты, как показательно медленно листает их одометр. Женя включал и выключал музыку, будил и пытался разговорить Михалыча, и тот старался, но засыпал.

Жене больше всего хотелось подвезти Михалыча к Настиному дому незаметно или высадить, чуть не доехав, чтобы Настя не увидела их вдвоём. Повторяя «Ну, старый хрен…», он подбирался всё ближе и, отвоевывая у своего стеснения метр за метром, подъехал в конце концов к самому дому. Старый хрен достал телефон и стал говорить голосом, который Женя никогда не знал у Михалыча:

– Ну всё… всё… здесь… на месте, любуйся… нет… не зайдёт… да-да, уезжает, уезжает… в Красноярск…

Пока он говорил, маячило и кивало в окне бледное лицо, и Женя не знал, видит ли его Настя, и подгонял брата, и, когда тот вышел, с силой хлопнув дверью, отвернулся, нажал на газ и уже не смотрел, как шёл к обшарпанному подъезду постарелый Михалыч с рюкзачком…

В Красноярск въезжал потемну. На светофоре густо валил пар из выхлопух, и крепкое это перо подробно и объёмно озарялось багрянцем габаритов. Гор за Енисеем видно не было, но они стояли незримо, и Женя чувствовал, как висят они во тьме, зная, что он вернулся. На день он съездил в Енисейск. Вернувшись, выставил через Гнутого машину. Потом поехал на автомобильный рынок.

Мост Три Семёрки назывался так за длину в семьсот семьдесят семь метров. Неподалёку от моста располагался главный авторынок города под названием «Три Семёрки». На рынке стояло семь тысяч праворуких машин, часть из которых одичало ездило по городу с транзитными номерами.