Михаил Тарковский - Тойота-Креста

Выпив и трубно выдохнув, Михалыч продолжил:

– В общем, уже после тебя… письмо приходит. Я и не в ума, чо за такая Краснопеева из Енисейска? Открыл – от Настьки. Тебе там не икалось? Накрутила она, конечно, нагнала жути, баба есть баба, но, в общем, я понял, что переживает за тебя так, что будь здоров. И ещё, дурак, Нине прочитал… Ей всё про тебя интересно. Да, а главное, всё крученье Настюхино, чтоб твой адрес узнать. А я чо-то рыпнулся, не нашёл адреса-то сначала, а когда нашёл, голый адрес постеснялся отправлять, неудобно, вроде надо написать ещё чо-то… А сам видишь, из меня какой писатель. Короче, отложил до города, когда сам поехал. Приехал, позвонил, отдал, ещё гостинцев… рыбы-ягоды припёр… Поговорили. Потом ещё поговорили… В общем, сам не понял, как совсем… снесло башню. Так вот… А письмо при мне, я его ещё взял в Енисейск ну вроде как для… для предъявления… чтоб чего не подумала. А она уже потом сказала, ну, чтоб тебе отдать, что, если честно, оно и так тебе шло…

Михалыч задумался, тихо улыбнувшись:

– Слушай, у неё… ноги такие… Я и не ожидал… Женька вдруг захохотал.

– Да ты чо?

– Вспомнил, как ты говорил, что толстые бабы – самый хороший народ!

– Вы чо ржёте, как кони на сёдни? – ввалился Прохоренко.

С дороги хорошо парилось в этой суховатой бане с электронагревом камней. Ромыч оплывшей глыбой сидел на полкe в белой войлочной шляпе. Михалыч ворчал, что у него лучше пар. «И вода мокрей?» – спрашивал Ромыч. – «И вода мокрей». – «И снег холодней?» – «И снег холодней». Ромыч вышел и тут же ворвался с тазом снега и вывалил его на Михалыча с криком: «Холодней, говоришь? А чо орёшь тогда, как ишак болотный?»

За столом Женю потихоньку стало валить с ног, и он пошёл спать, а перед сном прочитал Настино письмо:

«Здравствуйте, уважаемый Василий Михайлович! Не удивляйтесь, пожалуйста, моей наглости, иначе не назовёшь это письмо, хотя то, о чём я собираюсь написать, думаю, и Вас тоже касается, поскольку речь идёт о Вашем брате. Наверняка Вы знаете, куда и к кому уехал Женя. Видели Вы и её и, зная Женю, как умный человек, должны понимать, что люди эти стоят на разных берегах жизни.

Но то, что она далека, Жене как раз и на руку. Он думает, что любит её, а на самом деле любит преодоление, путь к другому берегу, который тем и хорош, и, пока плывёшь, всё отлично – но не дай бог остановиться. Она понимает и не даёт остановиться, и мучает его.

Я очень хорошо чувствую Женю и представляю, какой у него внутри разрыв: он понимает, кто на каком берегу и с чьего берега спрос. Он не может ей ничего объяснить и в конце концов не выдержит, сорвётся и будет виноват. Так виноват, что никогда не простит себе этого. И никогда не забудет этого редкого счастья – он-то знает, что значит добраться до берега.

Вы только не подумайте, что я, как девчонка, «влюблена» в него и схожу с ума от ревности. Да нет. Моё понимание и сочувствие свободно от любви в таком понимании этого слова.

А как раз его любовь требует не понимания, а веры и ожидания, что человек изменится ради общей дороги. А Маша никогда не изменится, и не потому что ей так далёк наш берег, а потому что само чувство общей дороги постепенно отмирает. Его отбивают, как и всё остальное, простое и человеческое, и именно у таких, как она, в первую очередь. Поэтому Машу мне жалко гораздо больше, чем его, хотя я её и не уважаю. Несмотря на то, что на том берегу она лишь подсобный камешек. Но даже камешек в ответе за берег, если к берегу столько вопросов.

Вы, конечно, знаете, где Маша работает, и знаете обычный ответ подобных людей: не смотрите наши передачи, раз они такие ужасные. Ответ лукавый: сами-то ещё как хотят, чтоб их смотрели, для того и работают.

Однажды я уронила в Енисей телефон. Я поднялась на угор, села на лавочку и заплакала. Рядом с мокрым телефоном. В это время некий Иван Андреич из верхней кочегарки отворил ворота и вывалил под угор два куля бутылок, и я бы другой раз накричала, а тут только пуще заплакала. Подойдя на мои слёзы, Иван Андреич помог мне разобрать и разложить на солнышке телефон. Он сказал мне что-то настолько доброе, что я не осмелилась укорить его за неуважение к Енисею. В глазах его была такая вера в то, что природа всё перемелет и что лишняя куча не помеха, что я и успокоилась – ведь десятилетиями заваливали овражки и расселины угоров щепой, ботвой и прочим хламом, и как мусор изменился, Иван Андреич и не заметил. И не потому что плох, а потому что не ведает. А эти-то ведают, а мешками валят. Ну, валите, валите… Только не думайте, что никто ничего не понимает. Народ всё понимает, но смотрит, потому что хоть и не дурак, но и дурак тоже хороший, а главное, и смотреть-то больше нечего.