Курт Воннегут - Времетрясение

От Траута нельзя было ожидать, что он на чертпоберикакаяжеэтоглушь 155-й улице задумается о том. что еще есть самолеты, летящие на автопилоте. Но какой-нибудь пришедший в себя член Федерального управления авиации, разобравшись со всеми авариями, произошедшими на земле, мог бы об этом задуматься. Команды и пассажиры этих самолетов все еще страдали ПКА, и им было абсолютно плевать, что будет, когда закончится топливо.

А меж тем через десять минут, а может быть – через час, через три часа, или когда-то еще, но их летательный аппарат тяжелее воздуха, летящий на высоте шести миль, станет братской могилой для всех, кто находится на борту.

Для мбути, пигмеев из джунглей Заира в Африке, день 13 февраля 2001 года, по всей видимости, ничем не отличался от любого другого дня, если, конечно, им на голову не упал бандитский самолет после того, как «подарочный червонец» закончился.

Когда свобода воли снопа берет мир за жабры, хуже всего приходится вертолетам, или вертопрахам, винтокрылым машинам, которые впервые нарисовал Леонардо да Винчи (1452–1519), гений. Вертопрахи не могут парить. Кто вам сказал, что эти штуки вообще должны летать?

Намного безопаснее сидеть в санках или на колесе обозрения.

Когда в Нью-Йорке было объявлено военное положение, бывший Музей американских индейцев был превращен в казарму и у Траута отобрали его базуку. Офис академии был превращен в офицерский клуб, а Моника Пеппер, Дадли Принс и Джерри Риверс сели в лимузин и отправились в Занаду.

Траут, экс-бомж, получил отменную одежду, включая ботинки, носки, белье и запонки для рубашки. Гардероб был под стать гардеробу Золтана Пеппера. Все согласились, что мужу Моники стало лучше, когда он умер. Что бы ему пришлось делать теперь?

Траут нашел на улице раздавленную инвалидную коляску Золтана. Он прислонил ее к дереву и сказал, что это – произведение искусства, современного, как его принято называть. Два колеса были смяты в одно. Траут сказал, что это – шестифутовый богомол из алюминия и кожи, пытающийся прокатиться на одноколесном велосипеде.

Он назвал свое творение «Дух двадцать первого века».

Год назад на дерби в Кентукки я встретил писателя Дика Фрэнсиса. Я знал, что он был жокей и побеждал в стипль-чезе. Я сказал ему, что представлял его себе менее массивным. В ответ он сказал, что для того чтобы «лошадь на стипль-чезе не развалилась на части», жокей должен быть массивным. Его метафора крепко засела у меня в голове. Я думаю, это потому, что она взята из самой жизни. Ведь что такое жизнь? Это задача не дать чувству собственного достоинства развалиться на части, пока оно скачет через барьеры и овраги.

Моя любимая тринадцатилетняя дочь Лили, выросшая в прекрасную девушку, как мне кажется, только тем и занята – а с ней и вся молодая Америка, – что старается не дать чувству собственного достоинства развалиться на части. Нынешний стипль-чез стал чересчур опасным.

Выпускникам Батлеровского университета этого года – они ненамного старше Лили – я сказал, что они принадлежат Поколению Икс, имея в виду, что осталось всего две буквы от конца, но что они не в меньшей степени Поколение А, к которому относились Адам и Ева. Вот уж сморозил так сморозил!

Ох и крепок же я задним умом! Но лучше поздно, чем никогда! Я было уже стал писать следующее предложение, как вдруг понял, насколько пустым для моей юной аудитории был образ Райского Сада. Мир для них – это толпы таких же до смерти перепуганных людей и волчьи ямы на каждом шагу.

А теперь напишем следующее предложение. Мне следовало бы сказать им, что они похожи на Дика Фрэнсиса в молодости. Они, как он когда-то, сидят верхом на гордом перепуганном скакуне и ждут старта стипль-чеза.

Еще одна штука. Если скаковая лошадь раз за разом перестает брать барьеры, ее отправляют на пастбище отдохнуть. Чувство собственного достоинства большинства средних американцев моего возраста и тех, кто старше, отправилось попастись на лужок. Не такое уж это плохое место. Чувство собственного достоинства чавкает и жует жвачку.

Если чувство собственного достоинства ломает ногу, его уже не вылечишь. Владельцу надо чувство собственного достоинства пристрелить. На ум приходят моя мать, Эрнест Хемингуэй, мой бывший литературный агент. Ежи Козинский, мой научный руководитель в Чикагском университете и Ева Браун.

Килгор Траут на ум не приходит. Что я больше всего любил в Килгоре Трауте, так это его чувство собственного достоинства. Оно не ломается. Мужчинам случается любить мужчин, и на войне, и в мирное время. Я любил еще своего фронтового друга Бернарда В. О’Хару.