Арно Гайгер - У нас все хорошо

Петер останавливается и покупает полтора килограмма.

Они снова в пути, и он разрешает детям выплевывать косточки из окна. Теперь, когда воздушный поток заносит обратно в машину неудачно выплюнутую косточку, с заднего сиденья доносится даже смех. Это кажется им ужасно смешным. Сам он косточки проглатывает. Когда он был маленьким, считалось, что это помогает пищеварению.

— Моя первая машина. Рассказывал ли я вам когда-нибудь…

— Десять раз уже, папа.

Он замолкает и на секунду опирается обеими руками о руль, всматриваясь в ярко освещенную улицу.

— Сисси, ты же совсем не знаешь, что я хочу рассказать, — укоризненно замечает он.

— Ну давай.

— Сигнализация, которую я в первый год…

— Из-за которой, если открыть одну из дверей, начинал реветь гудок.

Сисси умело выстреливает косточкой через весь салон в окно Филиппа — чпок, и косточка вылетает наружу. При этом Сисси скашивает глаза на брата.

— Эй! — возмущается Филипп.

На ее губах играет улыбка. Слышится шелест растрепавшегося бумажного кулька. Сисси отправляет в рот еще одну вишню.

— И что соседи тебя поколотили, потому что сигнализация срабатывала каждый раз и тогда, когда ты сам открывал машину. И по утрам, и по вечерам.

— Я очень рад, Сисси, что ты так хорошо проинформирована. Значит, у тебя достаточно пищи для размышлений.

Немного погодя он добавляет:

— Конец сороковых — начало пятидесятых, скажу я вам. Что за луна. А какие сибирские ночи. Я вам уже рассказывал о своей работе во время каникул на строительстве электростанции в Капруне?

— И не раз.

— Мда.

В зеркальце заднего вида он бросает взгляд на невыспавшееся (усталое?) лицо Сисси. Он наблюдает (по крайней мере, отчасти), как она кончиком языка подталкивает косточку к мягко округленным губам, как набирает полную грудь воздуха, как наклоняет голову и затем вскидывает ее, одновременно выстреливая косточкой в свое окно, шумно причмокивая — «чпок!».

Петер ловит дочь на слове:

— Если подумать, Сисси, сколько я вам всего рассказывал, то получается, что я совсем неплохой отец.

— Ты счастлив, когда сам слушаешь свои рассказы.

Она произносит это колко, не колеблясь, на лице, как всегда, ни тени сомнения по поводу тона, единственного для нее в общении с членами семьи.

— Потому что из тебя слова не вытянешь, — спокойно продолжает Петер. — Как только я делаю попытку задать тебе какой-нибудь вопрос, тут же слышу, что не имею права лезть тебе в душу. В чем дело? Я не понимаю.

Она пожимает плечами и вскидывает брови, словно желая этим сказать, что и не нужно все понимать.

— Твой брат не так скуп на информацию. Из него не надо каждое слово клещами вытаскивать.

— Да потому что ему и рассказывать-то нечего.

— Откуда ты знаешь? — протестует Филипп. — Конечно, мне есть что рассказать.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Одну ерунду. Целую кучу разных глупостей.

— Вовсе нет.

— Хвастливые выдумки из твоих приключенческих романов.

— Неправда. Я могу не меньше тебя порассказать.

— А что? — спрашивает Сисси и подначивает брата. — Ну давай, не будь занудой, вперед, что ты можешь рассказать?

Филипп на мгновение отворачивается к окну. Монотонно читает названия двух населенных пунктов на дорожном щите:

— Пеггау, Дойчфайстриц.

Затем он снимает с левого уха висевшую на нем веточку с вишнями, отправляет ягоды в род, отрывает от каждой ножку, высовывает в открытое окно и дает встречному ветру подхватить их.

— Ну давай, Филипп, расскажи нам что-нибудь, — просит Петер.

На лице мальчика обиженное выражение. Он открывает рот, но тут же закрывает его снова, не произнеся ни слова.

— Я жду с нетерпением, — добавляет Петер.

Его жилистые, загорелые руки сжимают верхнюю половину руля. У цементного завода под Пеггау он резко вписывает машину в крутой левый поворот. Филипп наваливается на Сисси, которая отпихивает его назад в угол.

— Сиди на своем месте.

— Что я могу поделать?

— Вон там есть ручка, держись за нее.

Правая рука Филиппа тянется наверх, к ручке над окном, обтянутой тканью. Свободную левую он кладет себе на живот, немного двигает ею туда-сюда и зевает. Затем уныло отворачивается в сторону, и одна прядь волос на макушке встает торчком из-за резкого завихрения воздуха в машине. Он осматривает свой нетренированный правый бицепс, напрягая и расслабляя руку. Поверх бицепса он видит пейзаж, то открывающийся взору, то вновь исчезающий, а после Пеггау какое-то время наблюдает за медленно текущей, безмолвной рекой, похожей на серо-голубую ленту.