Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Все правительство — это один прискорбный случай, — говорит он. — Но я еще десять лет назад понял, куда заводит политика.

— Петер, если бы не война с Кореей, мы бы с тобой не переспали. Ну, не сразу…

— Что хорошо для нас, плохо для Кореи. Твой отец, кажется, видит все наоборот. — Петер кривит в гримасе рот: — А что, собственно, говорит твоя мать?

— Мама? Она придерживается нейтралитета. Главное, чтоб я ей обещала быть всегда послушной.

— Видимо, и эта наша встреча — нарушение договоренности.

— Милый, они об этом не узнают. Сегодня, когда я уходила, мама сказала: чтоб я больше не слышала жалоб. И я ей обещала, что от меня жалоб не будет, она может быть спокойна.

Ингрид встает, обнимает Петера и целует его, ее язык тоже очень активен. Она всовывает руки в задние карманы его джинсов. В этот момент раздается смущенное покашливание. Ну и ладно. Не так уж Ингрид и хочется целоваться, просто ей показалось, что это надо сделать.

Помеха — один из добровольных помощников Петера, мальчишечка лет шести, белобрысый, косой, с одним заклеенным глазом: крест-накрест четырьмя полосками пластыря телесного цвета. На мальчишке короткие штанишки, надетые поверх шерстяных колготок. Хотя обе створки ворот стоят нараспашку, он не осмеливается въехать внутрь на своем самокате.

— Ну, как дела? — спрашивает Петер.

— Ничего.

— Смотри-ка, что у меня есть для тебя.

Петер ищет свою куртку, находит ее среди вещей, которые Ингрид убрала со стола. Шарит по карманам, наружным, внутренним, звякают ключи, шелестит бумага. Он идет к воротам и протягивает мальчишке наклейку с изображением высокогорного альпийского перевала Гросглокнер [49] Гросглокнер — одна из главных вершин Альп (3797 м). . Для заднего крыла самоката, говорит Петер. Пацан вне себя от восторга, долго благодарит и кланяется, как будто получил для своего транспортного средства номерной знак.

— Вот папа увидит!

Мальчишке хочется тут же наклеить картинку. Но когда к воротам подходит и Ингрид — ее тянет на свежий воздух, он уезжает. Кричит, что его ждет мать, уже от дороги (со щебенкой), подогнув толчковую ногу, как будто крик может затормозить движение. Голос смолк, нога снова оттолкнулась, шурша башмаком по щебню.

Слегка накрапывает, но Ингрид не уходит. Она смотрит вслед мальчишке, пока тот не скрывается за углом трактира. Ее взгляд скользит по дуге — через цветущий луг на другом берегу ручья к островку тополей, перед которым строится поселок из маленьких домиков, все они в разных стадиях готовности. Дребезжащий шум бетономешалки уже давно нарушает здешнюю мирную тишину. Проносятся две ласточки. Правильно, в газетах писали, что они уже прилетели. Ингрид некоторое время наблюдает зигзаги их полета, они то скользят, то снова ускоряют движение, разрезая крыльями воздух. Ингрид приходит в голову, что теперь, когда дни стали теплее, для склада наступает лучшее время. Летом в нем стоит удушающая жара, зимой там мерзнешь, потому что невозможно как следует протопить помещение, и это плохо сказывается на здоровье Петера.

В прошлом году, в конце ноября, коммивояжерская поездка Петера затянулась. Он добрался до самых дальних курортов зимнего спорта, чтобы получить заказы. По нескольку раз задерживался на день-другой, пока не поджимало время возвращения в Вену. А в Вене стояли трескучие морозы, пробирало до мозга костей. И хотя Петер натягивал на рот и нос шарф, который ему связала из остатков шерсти Ингрид, он сильно простудился во время работы на складе, и эта простуда беспощадным образом сказалась на бизнесе. Петер неделю лежал в постели с высокой температурой, потом еще неделю был почти глухой. У Ингрид до сих пор стоит перед глазами картина, как он пытается считывать слова с ее губ. Ни один врач не брался ему помочь, все говорили, что надо ждать, когда пройдет насморк. И она, и без того загруженная проблемами в университете и дома, добровольно впряглась в эту беду и металась между истерикой и отчаянием, потому что, с одной стороны, ей стоило труда держать Петера подальше от склада, а с другой — она не могла взять на себя и половины его работы, которая лежала без движения. Две недели она крутилась, сорвала себе нервы — и все без особого успеха. Когда в первое декабрьское воскресенье Петер рано утром услышал тиканье будильника, для него началась рождественская торговля. Снова шанс заработать денег. В начале года он упрямо забил склад под самую крышу, чтобы впредь быть во всеоружии на случай подобной непредвиденности. Но теперь и эта мера, судя по всему, выйдет боком из-за угрозы заключения Государственного договора (выражение Петера). Как только договор будет подписан, Петеру придется менять поле игр, где обозначены границы оккупационных зон. Если бы об этом мог узнать ее отец (полагает Ингрид), то его и без того неистовое рвение на переговорах удвоилось бы.