Арно Гайгер - У нас все хорошо

Она говорит в открытое боковое окно:

— Где ты так долго пропадал? Если бы ты знал, как я рада, что ты приехал.

Петер выходит, они обнимаются. Ингрид не намного ниже его. Они прижимаются друг к другу бедрами, Петер обеими руками притискивает ее ягодицы. Через некоторое время он отстраняется, гладит ее щеки, указательным пальцем приподнимает ее подбородок, чтобы всмотреться в лицо. Она чувствует запах машинного масла на его руках. Это оттого, что на бензоколонке он всегда чистит себе ботинки промасленной ветошью.

— Фу, от тебя воняет, хоть нос затыкай.

Еще один поцелуй (от которого у нее перехватывает дыхание). Потом Петер сжимает левую грудь Ингрид под гладкой тканью ее платья, с этой лукавой (от которой дрожь пробирает) улыбкой, и говорит:

— Никак, у тебя грудь подросла за время моего отсутствия.

— Разве что от скуки.

Этот прирост, в отличие от прироста объема ее живота, можно было бы расценивать положительно.

Они смеются. Петер растирает свои колени, затекшие после долгой поездки. Он идет к воротам, по пути доставая из кармана брюк связку ключей. Ключ со скрежетом и визгом поворачивается два раза в висячем замке. Ингрид спрашивает, как он доехал. С грохотом вытягивая цепь из проушин ворот и разводя створки в стороны, Петер сообщает, усталый и счастливый, что опоздал потому, что вечером накануне у него лопнуло колесо в районе Фёкламаркта.

— Врагу не пожелаешь. Такой взрыв! Треск и шум! Черт знает что! Мне показалось, что взрывная волна аж внутрь машины достала.

Он втягивает голову в плечи.

У него изящные, но в то же время мужественные черты, упрямое, спокойное лицо, из-под густой, темной шевелюры светятся живые глаза. Ингрид нравится, что он не склонен к огорчениям, у него, что называется, толстая кожа, и этим объясняется изрядная доля его притягательной силы для нее. И в награду за испорченное детство она нуждается в неунывающей витальности куда больше, чем в надежности, которая всегда значилась у нее на первом месте в перечне желаемого, и не только под влиянием отца.

Он говорит:

— Запаска у меня была. Но обод у нее в морозы треснул, поэтому мне пришлось ползти черепашьим шагом. Но все же лучше, чем отдавать в балансировку в Верхней Австрии. Здесь мне это Эрих сделает, он передо мной в долгу.

Он закрепляет створку ворот на стене склада, потом опустошает переполненный почтовый ящик. Ингрид, немало удивленная таким спросом на фирму, несущую одни убытки, заводит свой велосипед в залитое светом помещение. Здесь два верстака, токарный станок и пресс для корректурных оттисков, на котором Петер больше не работает с тех пор, как заказывает печать в Оттакринге. Ящики из-под боеприпасов служат сиденьями и одновременно складом для поломанных инструментов. Чучело барсука, украденное из разбомбленной гимназии, на задней полке уткнулось носом в коробки с самой первой версией игры Знаешь ли ты Австрию? Игра? Да. Географическая и туристская игра, в центре внимания которой находится маленькая оккупированная (может, вскоре обретущая независимость?) республика во всей своей красе и безобидности.

Несколько коробок этой игры Петер выгружает из багажника «морриса», два десятка рекламационных экземпляров, которые ему вернули во время его представительской поездки по южным федеральным землям и по зальцбургским долинам. Он вздыхает:

— По-прежнему недостача всего, кроме работы.

— Забудь ненадолго про работу.

Ингрид проходит за Петером внутрь склада. Там пахнет бумагой, сырыми опилками, ржавчиной и машинным маслом. Немного холодновато. Они садятся рядом на ящик от боеприпасов, прижимаются ладонями, сплетают пальцы и стискивают их до побеления суставов.

— Ты, конечно, проголодался после долгой поездки.

— Не то слово. — Петер делает выдох. И добавляет после паузы: — Но в последние дни я так часто бывал в трактире, что мне туда уже не хочется.

— Тебе просто не хочется возвращать деньги госпоже Штёр.

Его улыбка кривится, он глядит (как бы это сказать?) словно побитый в двойном смысле, виноватый и… Он что, стыдится? Стесняется, во всяком случае.

— Мой друг, об этом мы еще поговорим.

А пока Ингрид оставляет его в покое. Она берет свой велосипед и едет к Грайслеру. Когда она возвращается, уютом все еще не пахнет, и Петер все с той же кислой миной, одетый в повседневное, в обвисших джинсах (и где он их только подобрал?) и неприглядном сером халате, подаренном старшей сестрой на последнее Рождество. Он возится с расклеившимися играми. Ингрид тоже переодевается, как обычно, когда приезжает на склад, она боится запачкаться. Она перевезла сюда любимые старые платья, которые дома ей нельзя надеть даже в сад, платья как декларация независимости, так ей кажется, подходящие для холостяцкой обстановки склада, подходящие здесь ко всему временному и неустроенному, к отсутствию удобств, к покореженной, видавшей виды, но действующей электроплитке, на которой она готовит для Петера еду. Кармашки из теста с капустой, пряностями и яйцом, а к ним салат, хлеб, пиво.