Арно Гайгер - У нас все хорошо

Потом неожиданно, выдержав паузу:

— Берегите его.

Рихард в нерешительности, как реагировать на это и что ответить. Лучше промолчать.

Кробат встает. Направляясь к машине, он благодарит Рихарда за потраченное на него время, говорит, как приятно было повидаться вновь, передает наилучшие приветы госпоже супруге — и: хайль Гитлер!

И пока Рихард подыскивает подходящие слова для прощания, Кробат уезжает. Делая медленный выдох, Рихард ждет, когда «штейр» вырулит на улицу, потом стоит, подавленный, нерешительный, уперев руки в боки, тупо смотрит на пустые ворота, где в течение еще нескольких секунд серый дым выхлопной трубы загазовывает воздух. Потом отворачивается от площадки и окидывает взглядом раскинувшийся перед ним в царственном спокойствии сад, нигде ни души. Отто, по-видимому, принял мудрое решение и слез со стены или идет по ней за домом.

Рихард зовет его.

Никакого ответа.

Рихард считает, что Отто был и есть сопляк. Его уже давно занимает вопрос, не идет ли детям во вред, что Альмы по полдня нет дома, и чем больше он об этом думает, тем гениальнее кажется ему идея расстаться с магазином. Своего места он уж как-нибудь не лишится, нет, а если все же… да нет, хотя от них… ах, да что там, ясно, от них всего можно ждать. Слава богу, он богатый человек, и как только он разделается с этой историей и избавится от магазина, он сможет держаться в тени, и ничего не произойдет. Не высовываться почем зря, а то, чего он не знает о городском электрохозяйстве, того и знать необязательно. Талантливый человек, это даже Кробат заметил. Держаться незаметно. Перед Альмой он оправдается: на него оказывают давление сверху. Он думает, что доводов будет более чем достаточно. А потом: покончить с этим магазином, положить конец собственной неуверенности в торговых делах, никаких больше споров с поставщиками по поводу прочности бумаги для фирменных пакетов, которые все время рвутся, или неприятностей с декоратором витрины, мало того, что не приходит с утра, как договаривались, является в самый разгар дня, мешает всем и еще требует прибавки.

Осенний сезон для них уже не начнется (если все получится), а что останется после быстрой распродажи, можно будет незаметно отдать представителям Нижнеавстрийского крестьянского союза, возможно, вместо обещанных в Ратцерсдорфе денег, таким образом, Рихард сделает кое-что полезное для семей арестованных соратников. Служанку он уволит (да, так), а Альме, напротив, увеличит в качестве компенсации сумму расходов на хозяйство и два раза в год деньги на обновление гардероба, одновременно надо будет выяснить у доктора Лёви, можно ли выделить пасеку из общей массы продаваемого имущества. Таким образом, Альма удовлетворит давнишние требования своего отца и к тому же заимеет свой собственный обетованный уголок. Так, во всяком случае, Рихард себе это представляет.

Ингрид ковыляет по четырем ступенькам веранды вниз, выпущенная на волю, как только Кробат уехал. С детской серьезностью, широко раскрыв глаза, она смотрит на отца, а проходящая мимо кошка трется о ее левую ногу. Через минуту Ингрид нагибается, все время повторяя имя кошки, пытается поднять ее за передние лапы, но добивается лишь того, что кошка вытягивается и становится ростом с ребенка, кошка соприкасается с землей лишь двумя тонкими задними лапами.

Глядишь, и Рихард скоро почувствует твердую почву под ногами. Может, сквозь ожидаемые возможности проступят очертания будущих констелляций, гораздо больше соответствующих желаниям и таланту Рихарда, нежели те, что сейчас. Соображения по поводу постоянно меняющейся политической обстановки, как ему кажется, имеют прямое отношение к этой надежде (может, конечно, он совершает ошибку всей своей жизни), равно как и его соображения относительно магазина белья и Фриды. Ему ясно, мир будет и дальше претерпевать изменения в той или иной степени. И хотя в общем и целом кажется неправдоподобным, что желаемые обстоятельства начнут именно в этот момент претворяться в жизнь, сам он останется таким, какой есть, и будет ждать случайной гармонии с пока еще совершенно неясным будущим.

Должен, обязан, мог бы.

Он вслушивается в звуки за каменной стеной. Издалека слышна теперь уже почти каждый вечер духовая музыка, рожки, тромбоны и контрабасы. А в перерывах глухие удары со стрельбища. На минуту он задумывается о Фриде, о том, что скоро она опять окажется в своей темной комнатушке, будет лежать и вдыхать запахи утиных болот родной деревни, так хорошо знакомой ей с детства. Рихарду уже сейчас немного не хватает не самых белоснежных, немного грубоватых простыней в комнате Фриды, где он спал когда-то ребенком. Но мгновение спустя и это все выглядит иначе: воспоминания последних дней, отрезки жизненного пути, отмеченные поразительной несостоятельностью, уже завтра, к величайшему счастью, не будут иметь к нему никакого отношения.