Арно Гайгер - У нас все хорошо

Выйдя с приятным ощущением после обеда на веранду, он стучит, проходя мимо, по барометру, успокаивая себя уговорами, что в случае чего переедет обратно в пригород, на то он и богатый человек, и будет наслаждаться семейным уединением. Он прихватывает с дивана подушку, в другой руке скучнейшие мемуары Генри Форда, которые он не может осилить вот уже несколько недель, равно как и сегодняшние австрийские газеты, теперь это почта рейха, и выходит в сад. В носу щекочет, он окидывает взглядом газон и пытается смотреть глазами счастливого отца семейства на разбросанные повсюду игрушки и ставшие слишком узкими для детской коляски садовые дорожки и укатанную по их краям траву. Ингрид вскоре уже будет ходить самостоятельно, а самое главное, ее не придется возить по саду, как сейчас, укачивая, чтобы она заснула. Езда коляски по дорожкам портит их окончательно. Возможно, свою лепту внес и педальный автомобильчик, выигранный Отто в детской лотерее в прошлом году, из которого он уже скоро вырастет. Если бы Отто хотя бы не ставил его вечно посреди площадки перед воротами, этот сорванец. Рихард смотрит в его сторону, мальчишка с кошкой в руках лениво лежит на теплых каменных плитках в беседке, увитой декоративной фасолью, и ковыряет в носу.

— Пришлешь мне открытку? — спрашивает Рихард.

— Я? — поднимает голову Отто.

— Знаешь откуда?

Отто снова глядит на него и вытирает пальцы о кожаные штаны с вышитыми на правой ляжке эдельвейсами, кожа издает скрипучий звук. Отто замер, обдумывая, насколько верной была его реакция, потом он опять гладит кошку, что при его сопливых пальцах кажется ему более безобидным.

— Сверху, — говорит Рихард. — В жизни можно подняться вверх или упасть вниз. Когда ты на самом верху, то можешь парковать свою машину поперек въезда в ворота. Вот что я имею в виду.

Рихард опять смотрит на площадку перед воротами, где появляется Фрида, она толкает перед собой детскую коляску, совершая круги вокруг дома. Рыхлый грунт хрустит и скрипит под большими резиновыми колесами. Вот сейчас коляска достигнет возле фигурки ангела-хранителя, установленной здесь матерью Рихарда во время войны, садовой дорожки и, покачиваясь, въедет на плитки.

— Она уже заснула? — спрашивает Рихард.

Фрида качает головой.

— А почему ты не пойдешь с ней в парк?

Фрида заливается краской и наполовину руками, наполовину животом нажимает на дугообразную ручку коляски, чтобы немного ее покачать. Рессоры скрипят, требуют смазки.

— От солдат сейчас нигде не спрячешься, — говорит она, смущенно хихикая, ее бюст колышется быстрее обычного, как и по ночам, когда проходит ее неотесанность, эта пугливость из-за тоски по родному дому и неспособности хотя бы вполовину говорить по-немецки грамотно. Рихард стал теперь обращать внимание на подобные мелочи, на ее застенчивость, когда она голодна, ее пугливое вздрагивание, когда Альма резко обращается к ней, и на то, как Фрида ежедневно трет те места, где вызывает зуд засохшая слюна Рихарда (в то время как Фридина слюна, по-видимому, порождает у него кошмарные сны).

Он отходит в сторону и пропускает Фриду с коляской. Она проходит мимо него с робкой неловкостью. Рихард тоже чувствует себя не очень вольготно. Как и во время совместных обедов, он чувствует, что ситуация стала вовсе ненормальной. Эти отношения не имеют будущего и тем не менее полны очаровательной прелести и привлекательности, которая не ослабевает, и все так и остается непонятным, во что это выльется. А в данный момент он не знает, должен ли он положить этому конец, и притом чем быстрее, тем лучше, поскольку не обладает талантом вести беспорядочный образ жизни, к тому же печальным образом в одностороннем порядке. Все как-то неопределенно и непредсказуемо, и ему не нравится, что ситуация выходит из-под контроля.

— А в город будут подтягивать еще и другие части? — спрашивает Альма.

— Открой глаза и увидишь, — отвечает Рихард.

Он берет второй шезлонг, прислоненный снаружи к столбикам беседки. И, пока он его раскрывает, добавляет к сказанному:

— Кстати, насчет того, чтобы открыть глаза : в туалете в мансарде правая створка окна плохо закрывается, туда затекает вода, и оконная рама и балка под ней уже начали гнить. В этом можно убедиться, если высунуться.

Альма потягивается в шезлонге, на ней белое летнее платье в голубой горошек, с рукавами фонариком, эдакая большая женщина, невозмутимая и в силу своего крупного и костлявого телосложения скорее лунной, нежели земной красоты. Она перелистывает несколько страниц книги, чтобы посмотреть, сколько осталось до конца главы, закрывает книгу и кладет ее в тень под шезлонг. Ее глаза выглядят от чтения сонными. Она вскидывает брови и, скосив глаза, смотрит на Рихарда снизу вверх дольше обычного.