Арно Гайгер - У нас все хорошо

До сих пор Альма делала вид, что у нее нет никаких подозрений. Про позднее возвращение Рихарда домой накануне она вообще ни слова не сказала и даже не спросила о том, как прошла командировка, что его задевает. Похоже, никому нет дела до того, что его несколько дней не было дома. В настоящий момент, как говорит Альма, он не что иное, как кормилец и глава семейства. А кроме того, любовник служанки. Вполне возможно, что Альма не только догадывается об этом, даже если и притворяется, что превратно истолковывает кое-какие факты. На днях она припомнила ему, что семье он уделяет слишком мало времени и сил, что приходит вечно уставший и измотанный и что без кругов под глазами она, наверное, его и не узнала бы. Она поинтересовалась также, высыпается ли он, без всякой задней мысли, как ему показалось, очень заботливо. При его довольно скромных потребностях в сне, Рихард все же опасается, что ее мыслительный процесс пошел в ненужном для него направлении. Не может же его переутомление объясняться только одной работой, Альма может истолковать это по-своему. Когда это было, чтобы он зевал днем? И круги под глазами? Нарушениями сна он не страдает, да и ночная духота не действует ему на нервы, пищеварение тоже в норме, а как иначе, он ведь не пренебрегает тем комбинированным питанием, которое соблюдается в семье ради детей, а тогда о чем говорить. На трудности, связанные с политическими изменениями, он тоже не может без конца все сваливать, тем более что появились кое-какие признаки, на которые раньше никак нельзя было рассчитывать, что своей должности он не лишится.

Тринадцатого марта, в день, когда начали входить германские войска, в воскресенье утром Рихард был поднят с постели полицией и доставлен в комиссариат на Лайнцерштрассе. У него забрали ремень и шнурки от ботинок, не вернув ни того ни другого, когда днем перевозили его за собственный счет на такси в полицейскую тюрьму на бульваре Елизаветы, где продержали несколько часов под надзором, если можно так выразиться, в катастрофически переполненной камере, что он воспринял как угрозу; в камере ни на минуту не затихал спор: коммунисты спорили с христианскими социалистами, а христианские социалисты с социал-демократами, в свою очередь социал-демократы с коммунистами по вопросу, на чьей совести лежит то, что случилось сегодня с любимым отечеством. Больше всего Рихарда беспокоило, что у большинства мужчин были и ремни, и шнурки в ботинках, правда, у некоторых был разбит нос или губа или имелись другие, менее заметные повреждения на теле. Под глазами синели круги цвета распустившихся фиалок, прихлопнутые дверцами такси пальцы почернели. У тех, кто не спорил, настроение было подавленное, и Рихард был самый подавленный из них, потому что у него не было бойцовского опыта гражданской войны в феврале тридцать четвертого, как у большинства присутствующих здесь, и он был совершенно не знаком с подобной ситуацией. С усиливающимся страхом готовил он себя к первой ночи под арестом, которая так и не состоялась, потому что вся эта акция, по крайней мере в его случае, была актом запугивания. После краткого ночного допроса имперским чиновником Третьего рейха, у которого нелегалы проходили по отдельному списку, Рихард подписал одно из сложенных стопкой клятвенных многостраничных обещаний, содержание которого ему объяснили по-немецки коротко и ясно — от него ожидают больше никогда не заниматься политикой. Как будто он когда серьезно занимался ею. После этого его отпустили домой. Он помнит лишь, что по всей форме распрощался с чиновником и тихо прикрыл за собой дверь, словно внутри кто-то лежал при смерти. На лестничной клетке он встал по стойке «смирно» и, исполненный достоинства, насколько ему позволяли незашнурованные ботинки, стал спускаться по широкой каменной лестнице. То, что у него пронеслось тогда в голове, потом быстро рассеялось, но чувство столкновения с гигантской государственной машиной осталось у него в памяти: словно каждая ступенька, на которую он давил своим весом, готова была запустить в действие некий механизм, в результате чего незамедлительно последовал бы новый арест, а может, и удары по лицу. Он чувствовал, что за ним наблюдают и даже преследуют его, и, несмотря на неприятное отсутствие некоторых частей его туалета, он не решился взять такси, чему, собственно, не было разумно объяснимых причин. Разве если, что все водители такси казались ему представителями Великой Германии. Он предпочел долгую езду на городской электричке, сел в задний вагон и даже там, трясясь на стыках рельс от непонятного страха, подумал, насколько внешне призрачно его внезапное освобождение, хотя с тех пор никакого дальнейшего беспокойства с ним так и не приключилось.