Олег Зоин - Вчера

Opelмягко ткнулся в бордюр и заглох. Псевдокапитан выскочил из машины и большими прыжками в полной темноте побежал вниз по улице, размахивая ТэТэ. Вслед ему прогремело семь торопливых пистолетных выстрелов превозмогающего боль и слабость секретарского шофёра.

В районе белых особняков Кошкин неожиданно получил подножку, профессиональный удар ребром ладони по кадыку, выронил оружие и через мгновение уже бился в крепких объятиях военного патруля, спешившего по Карла Либкнехта на звуки ночной стрельбы.

— Вот и хорошо, товаришок… Не дёргайся!.. Разберёмся… — Приговаривал один из патрульных, надёжно связывая заломленные руки Кошкина обрывками каких–то проводов…

Наряд патруля, вооружённого автоматами ППС‑43, состоял из сержанта и двух рядовых.

— Кулешов, айда к машине! Да не бзди! Что не так — стреляй!

Кулешов, изготовив автомат, вайловатойрысью понёсся к легковушке на свет фар.

Вскоре он вернулся, тяжело дыша.

— Там раненый водитель и убитый большой начальник, этот, видать, поработал, — кивнул он на задержанного.

— Ах ты, сука! — Пнул «Кошкина» сержант. — Да я бы тебя лично, если б не служба!.. Гадёныш… Ложись на землю, угомонись, гнида!..

— Раненый как? Сам обойдётся, покуда пришлём группу? — Обернулся сержант к Кулешову.

— Тяжелый он, товарищ сержант, без сознания, кровищи до хрена из отсюдова! — Он похлопал себя по правому карману шинельки. — Я его плотно усадил и посильнее прижал к сиденью, чтобы меньше сочилось…

Сержант помолчал, обдумывая ситуацию. Скрутив и раскурив самокрутки из крепчайшей махры, ребята затягивались дымом, успокаивая нервы.

— Так, кончай перекур! Чем быстрее доставим диверсанта, тем скорее пошлют группу на помощь шофёру. Вперёд!

Они подняли безучастного «Кошкина» и почти волоком потащили в комендатуру, располагавшуюся через два квартала на углу Карла Либкнехта и Грязнова в четырёхэтажке водниковнапротив завода имени Войкова.

Город молча наваливался на патрульных слева и справа химерическими тенями ночного мрака. В уцелевших домах не светилось ни единого огонька. И ещё действовала на нервы тотальная гробовая тишина теперь уже тылового города.

Петлюку ещё рассказали, что было следствие, но проводили его представители Москвы, которые сразу же забрали «капитана НКВД» в столицу. Говорили, что ему якобы дали 25 лет. Но это были, понятно, только разговоры. Судили мерзавца закрытым судом пресловутой «тройки» по законам военного времени. А вышкатогда ещё была ой как в ходу…

Когда Пётр Прохорович «переварил» эту драматическую историю, то понял, кто был таинственный «капитан Кошкин». Но он почему–то не доложил по службе и вообще ни одной живой душе ничего не рассказал.

Надежда, самостоятельно пережившая двухлетнюю оккупацию, оказалась с ребенком. Так получилось, что она родила в сорок втором девочку и назвала её Ириной. Тайна подлинного отцовства Иринки надёжно хранилась в сердце мамы Нади. Считалось, что это был наш раненый красноармеец, прятавшийся от немцев в Запорожье. Но в самом деле то был стройный, воспитанный, ласковый немец из Баварии, обер–лейтенант Эрих.

Несмотря на такие обстоятельства и ничего не зная о бравом оккупанте, Пётр Прохорович, чёрт его дёрнул, опять сошёлся с Надей и даже обещал удочерить ребенка, да так и не собрался. Опять же, отчество у Ирины уже состоялось, она записана была в метрике, как Ивановна. Тайна её появления на свет заслуживает отдельного рассказа.

Но слеплённый заново союз Надежды с Петром Прохоровичем так и не упрочился. Дело окончилось тем, что в сорок девятом, упирая на то, что Надя так и не родила ему молодого чекиста, он бросил надоевшую семью и, организовав четырёхкомнатную квартиру, поселился в ней с хорошенькой актрисой Норой, бывшей отродясь дояркой Нюрой.

Но и Нора не родила ему пацана, — не хотела рожать, не расписавшись, упрямая баба, а Петлюк не хотел торопиться с разводом, потому что карьерный инстинкт подсказывал ему, что надо остаться Ирине пусть и не родным, но отцом…

Всё испортила Надежда, исхлопотавшая ещё в сорок четвертом девичью свою фамилию, и так воспитавшая дочку, что та признавать Петлюка ни отцом, ни квартирантом не желает.

— Гордая, как мать, — криво усмехнулся Петлюк, пытаясь тщательнее рассмотреть фотографию Ирины. Он даже подошёл к окну, бережно держа обеими руками рамку. Безмятежно весёлая кроха в пионерском галстуке глядела с карточки куда–то мимо названного отца.