Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Он, не прочитавший ни строчки Расина или Стендаля, погрузился с головой в чтение переводов Ницше, в котором ничего не понимал, в полное собрание сочинений Чемберлена и Гобино. Он презирал итальянцев и восхищался фашизмом, при котором не опаздывали поезда с праздными и скучающими пассажирами, и при этом терпеть не мог тетушку Габриэль и гомосексуалистов, которых она привечала. Жизнь в семье похожа на комбинации, возникающие в высокой политике, где складываются и разрушаются союзы, сменяя друг друга. Так же случилось и у нас: тетушка Габриэль вдруг показалась нам очень оригинальной и умной. Да она и в самом деле была таковой. Она была открытой всему, а Филипп замыкался в своих туманных, грубых мифах, совершенно чуждых нашему деду, сумевшему уберечь нас от них. В середине 30-х годов каменный стол превратился в своего рода трибуну, где наши речи и споры звучали до поздней ночи. Еще и сегодня, по прошествии стольких лет и несмотря на драматизм истории, какими же восхитительными кажутся мне эти бесконечные споры под липами, при луне и звездах, слабо освещавших темную, слегка розоватую массу нашего дома. Наступление фашизма, Народный фронт, война в Испании, московские процессы остались в моей памяти наряду с «Тур де Франс», с моряком с острова Скирос и блудницей с Капри, сохранив несравнимый аромат, увы, не молодости, ушедшей еще раньше, а просто канувших в прошлое лет.

Помню два-три случая, когда смешение идей и мнений, столь характерное для нашей эпохи — впрочем, может, мы просто плохо знаем другие эпохи, — достигало парадоксальной сложности. Например, мы с Клодом чуть ли не молились на одного молодого человека, родившегося десятью годами позже нас и о котором я где-то уже вспоминал в этой книге. Имя его было Бразильяк. Он сделал то, о чем мы с Клодом лишь могли мечтать: поступил в Эколь нормаль на улице Ульм, самое престижное педагогическое учебное заведение, от одного названия которого мы приходили в транс. Мы сохранили что-то от представления об элите, привитого нам дедушкой, представления, совершенно исчезнувшего тридцать — сорок лет спустя, к концу моей жизни, когда я пишу эти строки. Мы только перенесли на нечто иное представление об элите, как всегда определяя себе место в первых рядах прогресса, которому понадобилось всего несколько лет, чтобы состариться. Мы-то думали, что истинная элита общества — это люди науки и культуры, и подолгу мечтали, читая «Семью Тибо» Мартена Дю Гара и «Людей доброй воли» Жюля Ромена, о том, как бы сдать знаменитые конкурсные экзамены и поступить в эту самую Эколь нормаль. Мы набросились на «Вергилия» Бразильяка, потом на его замечательного «Корнеля», на книгу «Как проходит время» с чудесным описанием ночи в Толедо. Мы никогда не видели Бразильяка, тогда как Филипп встречался с ним в Нюрнберге в 1937 году. Когда во время немецкой оккупации вышли «Наши предвоенные годы», Филипп торжествовал. Описанный в книге мир классической культуры и утонченных наслаждений был несравнимо ближе к нашим мыслям и заботам, чем к идеям и занятиям Филиппа. Но кроме прочего Бразильяк в этой книге описывал все этапы своего обращения в фашистскую веру. «Вот видите… — говорил Филипп, к тому времени очень переменившийся, но по-прежнему верный воспоминаниям молодости, — вот видите…» Да, да, мы видели… Никогда ум, талант и даже гениальность не спасали людей от ошибок. Возникает даже ощущение, что они, как раз напротив, способствуют еще более глубокому погружению в бездны заблуждений. Самым привлекательным у Бразильяка были не идеи, а веселье, умение радоваться жизни, молодость, смелость, которая и помешала ему впоследствии, когда все мечты его рухнули, попытаться, как многие другие, исправить свои ошибки.

Был еще один писатель, вызвавший споры вокруг каменного стола. Это Андре Жид. Мы с Клодом им восхищались в не меньшей степени, чем Бразильяком. Филипп же его, естественно, ненавидел. По странному стечению обстоятельств тетя Габриэль тоже его терпеть не могла. Она с удовольствием повторяла фразу, позаимствованную ею, как мне кажется, у ее друга Пикабии: «Стоит вам почитать вслух Андре Жида в течение десяти минут, как вы почувствуете, что у вас во рту дурно пахнет». И вот уже тетушка Габриэль простила Филиппу его увлечение фашизмом, а Филипп забыл про ее проклятых поэтов, абстрактных художников, конкретную музыку и все, что он называл ее привязанностью к декадентству и сюрреалистической педерастии, — и правильно сделал, поскольку надо было ничего не понимать в сюрреализме, чтобы увидеть в нем, как это сделал позже Сартр, триумф гомосексуализма; и, создав, таким образом, временную коалицию, они стали вместе нападать на нас. Надо сказать, что со своими особыми мнениями и поправками к ним, со своими угрызениями совести из-за собственного аморализма, из-за своей пуританской чувствительности и своего зигзагообразного интеллекта Жид мог лучше, чем кто-либо еще, посеять раздор в традиционалистской семье, не поспевающей за событиями. И он очень бы обрадовался подобному учиненному им беспорядку.