Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Как и моряк со Скироса, она рассказывала нам, но в другом ключе, про изумруды, выброшенные в море, и про самоубийство с помощью гарпуна. Мы не очень верили во все это. Может, мы были не правы. Мы знали такие истории и по шедеврам литературы, и по дешевому чтиву. Невозможно сказать, вычитала ли она это или же вдохновила какого-нибудь автора своим рассказом, или же сердечные приключения настолько однообразны, что часто повторяются в жизни.

А что мы с Клодом… Ну разумеется, нам было по двадцать лет, а она все еще была хороша собой. Думаю даже, что мы ее любили. И она тоже любила нас. Обоих. Вместе. Между нами не было ни ревности, ни соперничества. Мы даже не делили ее между собой. Мы просто жили вместе. Мы уезжали в Остию купаться или в какую-нибудь сабинскую деревню, где заходили в харчевню поесть сыру, запить вином и отдохнуть после обеда. В те дни, когда она была занята, мы злились на нее. Однажды утром ее вызвали в суд в качестве свидетеля, уж не помню по какому поводу, то ли в связи с угоном автомобиля, то ли из-за какой-то драки. Судья или секретарь спросил у нее фамилию, имя, адрес и профессию. Она швырнула: «Гулящая девка», — с презрением и вызовом, которые привели нас в восторг. Мы вспомнили дедушку, тетю Ивонну, дядю Анатоля.

Если не ошибаюсь, у нее не было покровителя, во всяком случае тогда. Так или иначе, но она была совершенно свободна. Однажды в незабываемо жаркое лето мы взяли ее с собой в Грецию. Может, подсознательно нам хотелось вырвать ее на несколько недель из кафе и отелей на улице Витторио Венето. Вечера на острове Скирос, где мы с Клодом, Мариной и старым моряком в окружении с любопытством поглядывавших на нас туристов и рыбаков, с ужинами на свежем воздухе с кальмарами и фаршированными помидорами, остаются для меня, после стольких лет и многих испытаний, одним из самых приятных воспоминаний, наполненным светом и симпатией. На земле царил покой. Погода стояла отличная. Мир нам принадлежал, и мы учились жизни.

Мы узнавали, что все в жизни проходит и что живем мы только в данную минуту. Мы учились настоящему времени. Учились счастью. Мы отлично понимали, что наш квартет не только не вечен, но и недолговечен. Что моряк скоро умрет, а Марина вернется в Рим к своим «avvocati» и «commendatory». Такова была ее жизнь. Не такая, как у нас. Нам предстояло вернуться в Париж и в Плесси-ле-Водрёй. Не очень сильно изменившимися. Вернуться к дедушке и к дедушкам нашего деда. К фамильным портретам, к старым мифам, к точным часам приема пищи, к похоронам и свадьбам, чтобы из преходящих судеб индивидов сплетались прошлое и будущее клана. Иногда по вечерам, после ужина в портовом кабачке, во время прогулок вдоль берега или к мельницам на холмах, нам в голову приходила мысль о том, что, может, стоит поменять наш образ жизни навсегда. Мы бы купались, смотрели, как причаливают и уходят корабли, беседовали бы с рослыми шведками, приехавшими откуда-то с севера, приглашали бы их танцевать с платочком в руке сиртаки, гассапико и прочие старинные танцы нашей новой отчизны. Однажды утром я проснулся и с удивлением обнаружил, что Клод пропал и Марина тоже. Они оставили записку, где было сказано, что они вернутся. Я отправился рыбачить с моряком со Скироса. Не помню, что я думал в ту пору. Мне, возможно, немного страшно оттого, что я пытался забыть об этом. Почему смутная печаль с оттенком гнева не овладела мной тогда? Моряк молчал. Он вообще мало говорил до захода солнца и до пары стаканчиков вина. Но нас стало двое, а не четверо. И погода уже не казалась такой прекрасной, и жизнь я любил меньше, чем прежде.

Клод и Марина вернулись через четыре или пять дней, показавшихся мне вечностью. Какое облегчение! Когда они сказали мне, как-то слегка загадочно и с иронической торжественностью, что и сами не подозревали, насколько сильной оказалась их взаимная привязанность, я почти удивился, что не особенно огорчился. Что мне было неприятно, так это расставание, а главное — их секреты. При условии, что мы будем продолжать, как прежде, жить вместе, я готов был признать за отношениями между Клодом и Мариной особый статус. Все вернулось на круги своя без особых изменений. Но любовь между моим двоюродным братом и блудницей с Капри отныне стала признанным фактом. И мне чаще приходилось довольствоваться обществом моряка со Скироса.

Я вовсе не намерен рассказывать вам в деталях про любовь Клода и Марины. И о своих влюбленностях тоже. Думаю, нет нужды повторять, что я пытаюсь рассказать коллективную историю моей семьи на протяжении трех четвертей века. И чувство Клода к Марине — страсть, увлечение, каприз или нежность, назовите это как хотите, — является не больше чем небольшим эпизодом этой долгой истории. Эпизодом небольшим, но более значительным, чем может показаться с первого взгляда. Вот почему я вывел на эти страницы, наряду с Миреттой, Жан-Кристофом Контом, Антоненом Манем и г-ном Машавуаном, силуэт очаровательной черноволосой проститутки с Капри. Хотя их особые взаимоотношения не продлились и полгода. Едва мы вернулись в Рим, как Марина стала уезжать в разных направлениях. В Лондон, Мюнхен и, по иронии судьбы, — в Париж. Без Клода. В промежутках приезжала повидаться с нами. Выглядела она по-прежнему великолепно. Но жизнь всегда великолепна. Клод писал новеллу, разумеется с натуры, о любви молодого американца из Бостона к проститутке из Венеции. В течение одной осени он держался, то и дело уступая Марину промышленникам и режиссерам, которых в Плесси-ле-Водрёе и на порог бы не пустили. Зима и весна с их путешествиями в Мексику и балами в Нью-Йорке доконали эту любовь. Самым смешным в этой истории было то, что Марина в конце концов стала вхожа в самые элегантные салоны Европы, во всяком случае в те, что уцелели. Во время войны вышла замуж за наследника одной из самых аристократических римских семей, а после нескольких разводов, к концу жизни, стала самой настоящей герцогиней Британской империи. Я пишу и среди фотографий и бумаг, устилающих мой стол и ковер, вижу письмо, которое она мне прислала незадолго до своей смерти, два или три года назад. Она пишет там о Клоде, о Скиросе, об улице Витторио Венето, обо мне, о наших прогулках по пляжам и по окрестностям Рима. Подписалась она так: «Marina, principessa R. с Y., duchess of R.H. gh, prostituée à Capri». Все это выглядит таким далеким и забавным сквозь призму времени, надежд и крушений, что хочется тихо смеяться в одиночку. А на глаза наворачиваются слезы.