Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Пьер, мой двоюродный брат, в отличие от Поля, его отца, ничем не напоминал элегантную куклу. Он был крупным, смелым парнем с такими же светлыми волосами, как у его матери. К г-ну Конту он относился спокойно и чуточку иронически, что позволило ему не попасть в плен его обаяния, чего не избежали мы. Нетрудно понять, что именно на него дедушка перенес все надежды семьи. Я не шел в счет, Жак и Клод выглядели в тот момент несостоятельными в силу уже названных мною причин, ну а Филипп покупал дюжинами сережки у Картье и прятал их в салфетки соседок по столу в ресторанах «Максим» или «Пре Катлан». Пьер был не только старшим. Он к тому же еще и охотился на оленей в Австрии и придерживался линии на национальное примирение: в конце 1917 года пошел на военную службу, немножко повоевал в составе колониальных войск, получил военный крест, стал офицером запаса и пошел работать в Министерство иностранных дел. Вот так мы стали служить Республике, как когда-то служили королям.

Чтобы жениться на немке всего несколько лет спустя после войны с Германией, требовались смелость и известная доля свободомыслия. Пьер не колебался, и дедушка тоже. В семейных традициях было примиряться с противником, как только кончались боевые действия. Зато дипломаты подняли крик. А не шпионка ли эта не то прусская, не то прибалтийская княжна? Боже праведный! И на кого же она могла работать? Неизвестно… немцы, большевики, социал-демократы, крайне правые националисты… Пьеру хватило двое суток, чтобы принять решение. Он подал прошение об отставке и попросил руки Урсулы.

Позже, вспоминая об этих весенних днях, Пьер говорил, что ни о чем не жалеет. В семью ворвался дух приключения. Замок Витгенштейнов возвышался среди прусских песчаных равнин, неподалеку от Мазурского поозерья, между небольшой сосновой рощицей и застывшими под хмурым небом озерами. К счастью, благодаря своей родне, родом частично из Баварии, а частично из Польши, семья Витгенштейнов была наполовину католической, а наполовину протестантской. Тем не менее они были от нас все же очень далеки. Слушая рассказы Пьера о поездках по мрачным равнинам Восточной Европы, мы понимали, насколько все-таки большое влияние оказала на нас Республика. Мы еще думали о короле, о Вандее, о папских зуавах, о псовой охоте и о лошадях, но мы уже стали французами. Благодаря тете Габриэль и ее русским и испанским художникам, благодаря настоятелю Мушу, благодаря г-ну Жан-Кристофу Конту, благодаря «Тур де Франс», благодаря знаменитым «марнским такси», реквизированным французским командованием, чтобы быстро доставить солдат на фронт, благодаря воскресным ужинам в нас проникли веяния времени. Семья ощутила вкус счастья и дружбы, у нее возникло желание понимать. Нам ближе были чемпион Франции по велосипедному спорту Антонен Мань и г-н Машавуан, чем семья Круппов и Витгенштейнов. Мы еще казались себе слегка обедневшими знатными господами, несколько полинявшими феодалами, персонажами из произведений Жозефа де Местра или Барб е д’Оревильи, а были мы уже мещанами из пьес Анри Бека или Кюреля, Лабиша или Поля Бурже. Холодная, внушающая смутные опасения, непроницаемая и жесткая, Урсула фон Витгенштейн-цу-Витгенштейн со своими германскими легендами и поломанной юностью появилась как раз вовремя, чтобы придать нашему самодовольному упадку чуточку побольше приличия.

В этой паре, Пьер и Урсула, было что-то феерическое. Они казались летящими где-то высоко-высоко над нашим повседневным существованием. Они уже не были повернуты лицом в прошлое, как дедушка. Не были они, в отличие от тетушки Габриэль, падки и на будущее, не походили на людей, боящихся упустить его, словно какой-то поезд или такси. Они как бы прогуливались по своему собственному миру, где все было подчинено их власти. Семейство Урсулы долгое время жило в пышной роскоши, которую нам было даже трудно себе представить. Рассказывали, что один из ее двоюродных прадедов, князь Леопольд, приятель известного денди Браммелла и князя Меттерниха, носил перчатки, скроенные только для него по заказу, палец за пальцем, из редчайшей кожи, и что когда он являлся на бал или званый ужин, то пять или шесть лакеев стояли на его пути в анфиладе комнат специально для того, чтобы один за другим, быстрыми касаниями подсыпать пудры на его старомодную прическу. У Витгенштейнов были свои мании. Это нам очень подходило. Эдмон Абу писал о них, кажется, в романе «Толпа» или, может, в «Короле гор», писал не без сарказма, что у Витгенштейнов в конце жизни часто наблюдалось воспаление головного мозга, если, конечно, болезни было к чему прицепиться. У одного из дядюшек Урсулы во время поездки в Венецию умерла жена. И он решил отвезти труп в Германию, чтобы похоронить ее там в семейном склепе. В автомобиле сам он расположился на переднем сиденье, а ее устроил сзади. По пути останавливался во всех знакомых замках. А таковых было у него много. И когда хозяева жилища, где он собирался провести час или остаться ночевать, спрашивали, где же княгиня, он спокойно отвечал, что она находится внизу, в машине, стоящей во дворе. Тут же раздавался крик: «Но что она там делает? Пусть же она поднимется, пусть поднимется сюда! Мы хотим ее видеть!» «Она не может, — отвечал путник, поднося к губам сигару или чашку чая, — она не может. Она мертва».