Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

А я в соответствии с нашими старыми замшелыми, лицемерными, почти оскорбительными традициями, которые ему и без похищения моей сестры удалось основательно поколебать, держал в своей руке его охладевавшую руку.

Мир пришел в движение. Мы — тоже. Мы уже вовсю пользовались «Восточным экспрессом», большими черно-белыми яхтами, всеми средствами связи, включая трансатлантический телеграф, проводили уик-энды в Лондоне или Зальцбурге, разъезжали в неимоверно длинных автомобилях, занявших лет на тридцать большое место в нашей жизни и воплощавших все, что мы, наравне с талантом и умом, так долго ненавидели, воплощавших скорость, перемены, механические штучки. Мы покидали наши липы ради Уолл-стрит, ради круизов по Средиземному морю или сафари в Кении, ради лондонских портных, а позже ради эротических храмов в Индии и мексиканских пирамид, ради песчаных пляжей на берегу моря и заснеженных полей под ослепительным солнцем. Кстати, с солнцем мы тоже помирились. В наших семейных традициях оно не играло никакой роли. Никогда моя бабушка, или тетя Ивонна, или дядя Анатоль не стали бы загорать на ярком солнце, как моя сестра Анна или кузен Клод. Мы долго жили, защищаясь от солнца широкополыми шляпами, зонтиками, закрытыми жалюзи, невероятной толщины стенами. Возможно, оно наряду с изображениями орла, земного шара, белой лилии являлось символом королевской власти, но, как и все остальные символы, оно нам представлялось каким-то абстрактным. Когда оно поднималось на небосклоне, мы старались избегать его лучей. Мы всегда предпочитали свежесть тенистых садов, бледный цвет кожи и тень от высоких деревьев, которые гордыня, тяга к вечности и наше представление о величии заставляли нас высаживать вокруг дома. Даже Реми-Мишо в какой-то степени опасались солнца. Они еще больше нас предпочитали тень плодоносящих деревьев ярким лучам светила. И вот солнце дождалось наконец реванша и стало жечь нам кожу. Глаза у нас были голубыми или зелеными, карими или серыми, волосы — пепельными, белокурыми или темно-русыми. Но вот кожа у всех и всегда была очень белой. И эта кожа стала покрываться загаром на пляжах от Канн до Сен-Мориса, от Капри до Биаррица. «Негры какие-то!» — говорил дедушка, когда мы возвращались в сентябре, сверкая белыми зубами на фоне загорелого лица. В его устах это не выглядело похвалой.

Во все времена и при любой погоде одежда играла в нашей жизни большую роль. У Реми-Мишо была страсть заказывать обувь у лучших сапожников, шить у лучших портных костюмы, рубашки. Их одежда нередко была чересчур красивой и чересчур элегантной. Наша же, напротив, отражала не столько желание понравиться, сколько желание соответствовать определенным нормам морали. Как это ни странно, но у нас одежда соотносилась скорее с этикой, чем с эстетикой или тщеславием. Мы редко носили новую одежду, но своим качеством, своей изысканностью и даже самой своей поношенностью она призвана была выразить наше отношение к себе, к своему рангу, к нашим обязанностям в мире, рискующем утонуть в море вульгарности. А тут мы стали понемногу отказываться от этих принципов. Перестали носить сюртуки и фраки, цилиндры и шляпы-котелки. И дошли до того, что начали разоблачаться только лишь потому, что нам было жарко. А потом и вообще разделись догола, полюбив роскошные бассейны и палубы кораблей. Поменяв одежду, имело смысл сменить и климат: покидая родные края в Верхней Сарте, мы направились к теплым морям. Может оттого, что оказались зажатыми между историей и обществом, мы потянулись к природе. К другой природе. Теперь уже не к той, где мы оберегали наши традиции и наш хороший тон, наши экипажи и наших собак, густую тень наших лесов. А к той природе, которая принадлежала всем и где мы стремились не найти себя, а уйти от самих себя. И одновременно мы вдруг стали интересоваться Африкой, тамошними дикарями, их скульптурой и их музыкой. Прошла через это и тетушка Габриэль. Несмотря на призывы к порядку, исходившие от Морраса и даже от Ренана, который из-за своей любви к Акрополю незаметно превратился из бунтаря в поборника традиций, нам стало мало Парфенона и Венеры Милосской. Мы начали поклоняться неведомым, испепеляемым солнцем божествам, обитающим в храмах Ангкора и в египетской Долине царей. После стольких веков верности нашим богам мы от них отвернулись. Единственным, от чего мы не сумели отречься, были упрямая привязанность к исчезнувшим цивилизациям, к старинным кварталам современных городов, к воспоминаниям завоевателей, к отблескам канувшей в прошлое истории. Вчерашний день — да, конечно, в силу давней привычки. Но уже иных мест. Теперь для поиска приключений перед нами открылся весь мир.