Жан д’Ормессон - Услады Божьей ради

Однажды, перед выходом с дедушкой на утреннюю прогулку в то, что осталось от фруктового сада, Анна-Мария обнаружила вместо традиционной розы или ветки жасмина чудесный букет из двадцати или тридцати разных цветов. Внутри букета лежала карточка: «Майор фон Витгенштейн, с выражением глубокого почтения». А внизу мелким шрифтом были приписаны — и это была единственная капля дурного вкуса в таком море такта, без которой не обошлось, поскольку верный рыцарь принадлежал все же к оккупационным войскам, — три буковки, подобные мольбе о помощи: «п.п.о.», перед предстоящим отъездом.

Вечером Анна-Мария по обыкновению поехала верхом на Мстителе в сторону «Зеленых Деревьев». Всадник-привидение поджидал ее на берегу озера. В нашем краю вечера нередко бывают очень красивыми. В тот вечер погода была ясной и теплой. Анна-Мария пустила коня рысью. Немец приблизился больше, чем позволял себе прежде. Но, как всегда, не произнес ни слова. Примерно через четверть часа, или чуть больше, лошади сами перешли на шаг. Девушка и немец медленно и безмолвно ехали по полям, опушкам, перекресткам дорог, где несколькими годами раньше царило оживление, где псари и охотники в красных куртках неслись сломя голову посреди своры собак, потом перебитых или разбежавшихся в трудные военные годы. Время от времени немец оборачивался к Анне-Марии. И она чувствовала на себе его умоляющие взоры. Мне нетрудно понять чувства немца. Я тоже, глядя на юную племянницу, часто любовался ее тонким профилем, простым, красивым лицом, полным жизни и непосредственности. И мое сердце наполнялось гордостью: ведь это гибкое тело, это лицо, эта нетерпеливая жажда жизни тоже являются частицей нас, частицей услады Божьей, которую мы воплощали на этой земле. Представляю себе отчаяние офицера вражеской страны, отрезанного самой историей от той, кем он восхищался. Все, что было нашей гордостью и благодарением, для него было чистым отсутствием. Они не спеша ехали рядом по притихшему лесу. Вековые дубы, птицы, безоблачное небо, ласковый воздух ничего не знали о войне, разделившей людей. Думаю, что не было на свете счастья сильнее и больше, чем печальное чувство, переполнявшее этого человека. Смеркалось. Анна-Мария не помнит, как все произошло. Они проезжали мимо креста, воздвигнутого в XVI веке на том месте, где несколько человек из наших родных погибли в дикой схватке между католиками и протестантами. В народе это место прозвали Крестом Четырех Дорог. Они сошли с коней и у подножия креста, не говоря ни слова, обнялись.

«Вот человек, — сказала мне Анна-Мария, — которого я могла бы полюбить». Чем объяснить все, что происходит в нашей несчастной жизни, в наших слабых сердцах, в истории? Мне кажется, что в тот вечер, когда пришла весть о смерти Витгенштейна и я видел, как плачет дедушка, в груди у Анны-Марии уже теплилось чувство к рослому брюнету с вьющимися волосами, командовавшему отрядом французских партизан, неподалеку от Ла Флеша.

Но не одна Анна-Мария давала нам повод для переживаний. В 1940 году в нашу жизнь вошли и остались там очень надолго, до освобождения, до победы, и еще на много послевоенных лет два человека. Двое мужчин, двое военных: маршал Петен и генерал де Голль. Маршал, если можно так выразиться, открыл огонь, сложив оружие. Немцы еще не дошли до Плесси-ле-Водрёя, а мой дед вместе с настоятелем уже слушал в большой гостиной замка обращение по радио. А я его услышал тогда же, находясь в полусотне километров севернее, через открытые окна деревенской гостиницы, когда мы проходили через эту деревню.

«Французы!

По поручению Президента Республики я с сегодняшнего дня беру на себя руководство правительством Франции… Будучи уверенным в том, что весь народ мне доверяет, я отдаю себя Франции, чтобы облегчить ее горе».

Когда я вернулся к деду и когда полковник фон Вицлебен уже был нашим гостем, маршал Петен произнес второе обращение:

«Дух поиска удовольствий одержал верх над духом самопожертвования. Требования превышали отдачу. Мы пожалели свои силы и пожинаем несчастье».

А через несколько дней — еще одно обращение:

«Я ненавижу ложь, так повредившую нам. Но земля не лжет. И в ней — наша надежда. Она и есть наша родина. Невспаханное поле — это погибающий кусок Франции. Засеянная земля — это часть возрождающейся Франции… Наше поражение произошло из-за того, что мы расслабились. Дух удовольствий разрушает то, что создал дух самопожертвования. Я призываю вас прежде всего к возрождению, как умственному, так и моральному».