Стивен Кинг - Четыре сезона [litres]

Дюссандер провел ладонью по глазам.

– Тогда была зима, и тот мужчина сидел в пальто. Но я был уверен, что если выйду из машины, заставлю его снять пальто и

задеру рукав, то наверняка увижу татуировку с номером. Потом машины тронулись, и я обогнал «симку». Но если бы пришлось простоять еще минут десять, я бы точно вылез из своей машины и избил старика. И не важно, был у него номер или нет. Я бы избил его только за то, что он так на меня смотрел. Вскоре после этого я навсегда уехал из Германии.

– Повезло, что вовремя, – сказал Тодд.

Дюссандер пожал плечами:

– В других местах было то же самое. В Гаване, Мехико, Риме. Я прожил в Риме три года. Как-то я поймал на себе взгляд мужчины в кафе… Женщина в вестибюле гостиницы изучала меня, а не свой журнал… Официант в ресторане все время поглядывал в мою сторону, хотя обслуживал других… Мне начинало казаться, что все они ко мне присматриваются, и ночные кошмары возвращались – те же самые звуки, те же джунгли и те же глаза.

Но в Америке мне удалось избавиться от наваждений. Я хожу в кино, раз в неделю ужинаю не дома, в основном в каком-нибудь заведении быстрого питания, где все стерильно чисто и красиво светится бар. Дома я собираю пазлы, читаю романы – большинство из них паршивые – и смотрю телевизор. Вечерами выпиваю, пока не начинает клонить в сон. Кошмары больше не мучают. Если и ловлю на себе чей-то взгляд в магазине, библиотеке или табачной лавке, то считаю, что, наверное, напомнил кому-то родственника… или старого учителя… или соседа из городка, оставленного много лет назад. – Он покачал головой. – То, что было в Патэне, происходило с другим человеком. Не со мной.

– И отлично! – воскликнул Тодд. – Об этом я и хочу услышать.

Дюссандер крепко сомкнул веки и медленно их разжал.

– Ты не понял. Я не хочу об этом говорить.

– Однако придется! Иначе я всем расскажу, кто вы на самом деле.

Дюссандер печально посмотрел на него.

– Я так и думал, – сказал он, – что без шантажа не обойдется.

– Сегодня я хочу услышать о газовых печах, – заявил Тодд. – Как вы поджаривали евреев. – На его лице сияла лучезарная

улыбка. – Но сначала вставьте свои зубные протезы. С ними вы смотритесь лучше.

Дюссандер подчинился. Он рассказывал Тодду о газовых печах, пока не наступило время обедать и тому пришлось отправляться домой. Каждый раз, когда старик пытался уйти от деталей, Тодд хмурился и конкретными вопросами возвращал рассказ в прежнее русло. Вспоминая прошлое, Дюссандер много пил и ни разу не улыбнулся.

Зато Тодд улыбался так часто, что этого с лихвой хватило на них обоих.

Август 1974 года

День выдался теплым и безоблачным, и они устроились на заднем крыльце дома. Тодд был одет в джинсы и футболку с логотипом Малой бейсбольной лиги, на ногах – кеды.

Совсем как бродяга, с неудовольствием подумал Тодд, глядя на Дюссандера в мешковатой серой рубахе и бесформенных брюках на подтяжках. В таких штанах – точь-в-точь как со склада старых вещей Армии спасения – разгуливали только опустившиеся пьяницы. Надо будет это исправить, а то все удовольствие от рассказов насмарку.

Они ели еще теплые бигмаки, которые Тодд привез в корзинке на багажнике: не зря он изо всех сил крутил педали, чтобы не дать сандвичам остыть. Тодд запивал еду кока-колой через соломинку, а Дюссандер потягивал виски.

Старик рассказывал, и его скрипучий голос звучал то громче, то тише, часто становясь совсем неразборчивым. Бегающий взгляд выцветших голубых глаз с красными прожилками был беспокойным. Со стороны Дюссандер мог кому-то показаться дедом, дающим внуку важные наставления.

– Это все, что я помню, – закончил рассказ старик и откусил большой кусок. По подбородку потекла струйка соуса.

– А если подумать? – засомневался Тодд.

Дюссандер отхлебнул виски.

– Робы были хлопчатобумажными, – наконец нехотя произнес он. – Когда умирал заключенный, его роба, если еще не развалилась, переходила к другому. Иногда одну робу носили до сорока человек. Меня начальство даже ставило в пример за бережливость.

– Глюкс?

– Гиммлер.

– Но в Патэне была швейная фабрика, вы сами рассказывали об этом на прошлой неделе. Почему же там нельзя было шить робы? Силами самих заключенных?

– На той фабрике шили форму для немецких солдат. Что касается нас… – Дюссандер на мгновение запнулся, но заставил себя закончить мысль: —…То трудовое перевоспитание не входило в нашу задачу.