Георгий Бурцев - Следствие… Том 1

В камеру вошёл монах. Рядом с кроватью поставил еду: хлеб, рыбу, зелень и воду. Жанна села, свесив с кровати. Голова болела. Она подняла руку к голове и ощутила на лбу тугую повязку. Она взяла кувшин, выпила немного воды. Налила на ладонь и плеснула на лицо. Ещё полила и снова плеснула на лицо. Поставила кувшин.

Дверь открылась. Вошёл комендант англичанин, капитан граф Уорвик. Он окинул её брезгливым и злобным взглядом и, не оборачиваясь к солдатам, стоящим за его спиной, приказал:

— На допрос её!

Солдаты взяли её под руки и повели по лестницам и коридорам. Ввели в большой полутёмный зал, где посадили на стул против огромного стола, за которым уже сидели члены трибунала. По сторонам, вдоль стен, на скамьях и стульях сидели священники и профессора.

Поднялся инквизитор.

— Жанна, сегодня ночью ты совершила поступок, противоречащий твоим утверждениям о том, что ты посланница господа. Почему же ты пыталась бежать из плена, будучи уверенной, что Бог спасёт тебя?

Она тяжело вздохнула.

— У нас во Франции говорят: «Помоги себе, и Бог поможет тебе».

— И у тебя ещё есть уверенность, что тебе удастся спастись?

— Да…

— Откуда у тебя эта уверенность?

— Ко мне приходил святой Михаил. Он поддержал меня добрым словом.

— Жанна, ты говоришь глупости. Не могут приходить святые к простым людям! — не отрываясь от стула, направил на неё указательный палец Лафонтен.

— Значит, могут, если ко мне приходили. И я не самая простая. Я дочь старосты. И король меня назначил баронессой.

— Сейчас ты преступница! Ты узница! А к преступникам святые не ходят! Значит, тебе померещилось, приснилось, показалось! — терпеливо поправил её Эстиве.

— Если это померещилось мне, значит, и всё, что случилось в Орлеане, в Патэ, в Реймсе, Компьене показалось вам!

— Жанна, считаешь ли ты себя в здравом уме? — обратился к ней Лемэтр.

— Если я не в этом состоянии, то прошу Бога послать его мне. Если же я нахожусь в этой благодати, то я молю Всевышнего сохранить меня в ней.

Члены трибунала переглянулись.

— Жанна, а известно ли тебе, что ношение мужской одежды женщиной — грех и ересь? — спросил Mиди.

— Знаю… Но если это нужно было для совершения подвига, то это уже не ересь, а благо. Я носила мужскую одежду, потому, что это было нужно Франции.

— Сейчас это уже не нужно Франции, — буркнул Тома де Курсель.

— Тогда дайте мне женское платье, и я уйду домой.

— Почему же ты, Жанна, презрела женское занятие и пошла на войну? — Миди оторвался от стула и завис животом над столом.

— Потому, что Богу было угодно, чтобы я оделась в мужское платье, взяла в руки меч и пошла на войну, а… — она остановилась, с озорной улыбкой глянула на Кошона и продолжила. — А на женскую работу всегда найдется много других.

Председатель суда вскочил, как ошпаренный.

— Ведьма! Еретичка!!! Или ты отречёшься от всего, что ты говорила тут, или мы тебя сожжём!!!

— Отрекись! — поддержал патрона Луазеллер.

— Отрекись немедленно!!! — подхватил Жан Лемэтр.

— Отрекись, еретичка!!! — закричали со всех сторон люди в мантиях и сутанах.

Жанна в испуге схватилась за голову, пытаясь закрыть уши и глаза.

Когда, наконец, наступила тишина, всем стало ясно, что она плачет.

— Я не могу отречься, монсеньёры. Я говорю правду. Ведь я поклялась. Вы сами сказали мне говорить правду, вот я и говорю. Я видела святых и слышала их так же, как и вас.

Жанну увели. Некоторое время в зале стояла тишина, а присутствующие молча, украдкой оглядывали друг друга.

— Она не отречётся, — прервал молчание де Курсель.

— Куда она денется, — уверенно изрёк Мессе.

— Я предлагаю припугнуть её, пригрозить сожжением, если она не пожелает этого, — предложил Эстиве.

— Одной угрозы мало, — оскалился Лемэтр.

— Что же вы предлагаете? Погреть ей пятки факелом? — ухмыльнулся Руссель.

— Надо создать обстановку, — сквозь инквизиторскую улыбку процедил Лемэтр, — чтобы она увидела себя на границе жизни со смертью. Чтобы у неё затряслись поджилки!

— Проведём заседание на кладбище? — спросил Бопер.

— Ночью! — поддержал его Луазеллер.

— Нет. Ночью пусть она беседует с архангелом Михаилом! — Лемэтр засмеялся, а с ним — и все остальные.

— Значит, завтра утром, — изрёк Луазеллер.

Кошон повернулся к Мессе.

— Распорядитесь, чтобы к завтрашнему утру, на кладбище Сен-Уэн приготовили два помоста. Для нас и для неё. Чтоб рядом был палач с тележкой. Для острастки.