Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

Пить Мерзликин, однако, не стал, лишь, слизнул из рюмки полглотка. А Миша выпил, и Оленька послушно отхлебнула янтарной влаги. Юрий Андреевич с удивлением поймал себя на том, что каким–то ерническим фарисейским голоском поддерживал директорское «Ура!» и, более того, пытался тянуть его до тех пор, пока Дарья Семеновна под столом пребольно не толкнула его коленом.

– Пойду, – Мерзликин неожиданно встал и начал прощаться. Теперь это снова был директор, тугой, вкрадчивый человек, которого можно было останавливать, но нельзя было остановить. – Спасибо за угощение!.. Ба, времени сколько незаметно пролетело. Утомил я вас!..

Он поцеловал руку Дарье Семеновне, потрепал Мишу по плечу. Оленьке галантно сказал:

– Мадмуазель, надеюсь мы еще увидимся.

– Надеюсь! – ответила Оленька. Нет, не просты нынешние юные ткачихи. Запросто флиртуют с директорами НИИ.

Юрий Андреевич проводил гостя до половины дороги, до бугра, который возвышался примерно между их участками. Они шли, дружески болтая о всякой чепухе. Виктор Афанасьевич сообщил, что в августе собирается в отпуск в Юрмалу со всей семьей. Посудачили о неустойчивости погоды в Прибалтике. Оказывается, у директора в Риге жил родной брат, какой–то исполкомовский деятель. Говорить обоим не хотелось, устали, но и молчать было неловко. Обед их не сблизил и не отдалил. Они остались каждый на своем месте.

Прекрасные вокруг лежали сады, огромные, ароматные, перечерченные заборчиками и утыканные разноцветными домиками. Хорошо тут дышалось, зелени много, лес вдали, синяя шапка неба, горячее солнце. Бугор, до которого они дошли, нависал над искусственным небольшим прудом. Здесь купались мальчишки, ифанатики–рыболовы выуживали мальков, используя для этой цели самые модерновые бамбуковые удилища.

Здесь они постояли, полюбовались барахтающимися детьми. Посредине пруда покачивалась пустая, наполовину затонувшая резиновая лодка. В нее ребята швыряли с берега комья земли.

– Инстинкт, – заметил скорбно Юрий Андреевич. – Страшный детский инстинкт – разрушать, топить, делать больно.

– Телячий возраст. Первая проверка сил, только и всего…

Великие цивилизации, как правило, начинались с опустошительных войн. Но я согласен – это печально.

Мерзликин уже раскланивался, уже пожал руку Юрию Андреевичу, и помедлил, и сказал:

– Чудно… Я подумал сейчас. У Карнаухова–то дачи нет. Не завел, не понадобилось. Чудно! У нас вот есть дачи, а у него нет… Ведь он выходец из крестьян. А дачки не завел, не захотел. Я ему предлагал в свое время, отказался. Земля же все–таки. Неужели его к ней не тянет? Потомка землепашцев.

Кремнев целый день ждал чего–нибудь в этом роде, был готов, имел в запасе и возражения и тон, но директор все–таки застал его врасплох. Ударил. Поэтому Юрий Андреевич сорвался, неприлично взвизгнул:

– Ну при чем тут это? При чем? Дачки, тяга к земле. Я понимаю, вам муторно. Вы пришли ко мне по– человечески поговорить. При чем тут Карнаухов? Неужели я вам должен объяснять, что такое интересы производства? Вам, директору! И уж объяснял, пришлось. Ну пожалейте вы меня в конце концов, Виктор Афанасьевич! Не делайте из меня злодея. Совестно мне вам повторять… Он заслуженный, бескорыстный, но отстал. От–стал! Время никого не ждет. Дачу, пожалуйста, я готов ему уступить свою. Пожалуйста… Простите, не сдержался!

Директор смеялся.

– Не знал, что вы такой горячий… Ну–ну, все образуется. Это я так, к слову. Дачи у него нет, я же не обманываю. Старая гвардия, дорогой Юрий Андреевич. Вы поищите у молодых, у пятидесятилетних. У кого нет дачи или машины? А у него нет и, думаю, не будет… Старую великолепную гвардию провожаем. Вот все, что я хотел сказать… Ступайте, ступайте, вас там заждались.

Юрий Андреевич смотрел ему вслед. Директор нес груз годов бодро, шагал размашисто, как в строю, легко перепрыгивал рытвины разбитой колеи. В нем тлел заряд неизрасходованности. Случайно директорами не становятся. Во всяком случае сила нужна немалая и напор.

«Но всегда ли это сила ума? – думал Кремнев. – Скорее это вообще не сила ума, а какой–то сплав. Я его в себе не имею, я другой. Что это вообще такое – энергия, благодаря которой директор даже в минуту крайней усталости восприимчив, многогранно восприимчив, вертится ужом, скользит и не падает. Той ямы, где я сломаю шею, он может и не заметить. Что это? Виктор Афанасьевич старше Карнаухова, а вот поди ж ты, как идет. Догони попробуй!»