Ольга Николаева - Я иду искать

Они немного прошли вдоль домов и она легонько потянула его в знакомый двор — чёрный ход магазина, куча ломаных ящиков у входа в редко закрывающуюся подвальную комнатушку, то ли подсобку, то ли дворницкую. Он послушно шёл за ней. Так послушно, что у неё захватило дух.

— Здесь даже свет есть…

Она щёлкнула выключателем и под низким потолком зажглась одинокая лампочка, осветив замусоренный бетонный пол, идущие вдоль стены трубы и ворох грязных тряпок под ними.

Он молча притянул её к себе, до боли сжав худые острые плечи, и наклонился, их лица сблизились. Она ждала поцелуя, но он лишь скользнул щекой по её щеке и втянул подрагивающими ноздрями воздух — странно, будто обнюхивая её. Она улыбнулась и запрокинула голову, почувствовав, как напряглось его тело. Она улыбалась, когда клыки рвали кожу у неё на шее, её руки продолжали обнимать его, когда он делал первые жадные глотки…

Имей сейчас хоть что-то для него значение, он бы заметил силуэт, на мгновение заслонивший оставшийся открытым вход. И задолго до этого почувствовал бы чужой запах, не будь его ноздри заполнены густым и властным запахом свежей крови. В иных обстоятельствах он бы услышал и шаги, каким бы тихими они не были. Но сейчас он поднял голову лишь когда над ним прозвучал негромкий насмешливый голос.

— Как же легко тобой управлять! Стоит подбросить тебе потаскушку, и ты теряешь остатки воли.

Вампир оставил свою жертву, но лишь для того, чтобы по-звериному оскалиться на прервавшего его трапезу. Дрогнувшая верхняя губа приподнялась, показывая перепачканный кровью ряд зубов с длинными острыми клыками, глаза с расширившимися зрачками так и не обрели человеческого выражения. Он издал короткий рык и резко подался вперёд. Мёртвая рука соскользнула с его шеи и упала на грязный пол, словно девочка в порыве удовольствия томно откинулась на его колено. Подошедший невольно отскочил и вампир тут же снова склонился к телу. Кровь больше не хлестала из перегрызенных шейных артерий и в погоне за её остатками, ушедшими вглубь, он рвал тело всё ниже и ниже, под сильными зубами хрустели кости рёбер, мокрые от крови лоскуты одежды перемешались с лохмотьями кожи и внутренностей.

Вошедший поморщился — то ли от зрелища, то ли от собственных слов, потому что понял их опрометчивость — разум вампира был скрыт за завесой голода, подчинён ему и потому неподвластен никакому воздействию, как не может быть управляемым безумие. Ему оставалось лишь ждать, но сколько? Возле его ног заходился в рычании выпущенный на волю голод, он ощущал крутящуюся воронкой горячую ненасытную тьму и невольно сделал ещё шаг назад — хоть он больше не боялся быть в неё затянутым, но её близость, однако, тревожила, как тревожит всё неуправляемое, пусть даже и безопасное. Впрочем, может ли неуправляемое быть безопасным? Он ощущал безотчётную тревогу, но даже сама эта тревога заставила его улыбнуться, она говорила о его способности испытывать чувства — обычные, человеческие, ещё совсем недавно недоступные ему. Ещё совсем недавно он лишь мог улавливать их неподвижные отражения, сохранившиеся в его застывшей памяти, как ящерицы в кусках древней смолы. Ещё совсем недавно… до того, как его слабая связь с тем юношей начала крепнуть, подпитываемая обоюдным стремлением. Ведь оно было обоюдным, было, иначе не стали бы общими их жизненные силы, не сливались бы временами их мысли и ощущения.

Он тут же постарался отогнать мысли об этом юноше. Он не мог позволить себе думать о нём как о самостоятельном человеке. Этот юноша был его частью, его плотью. Нельзя позволять себе думать, что твоя плоть имеет собственную душу, собственный разум, иначе ты либо сойдёшь с ума, либо вынужден будешь признаться себе в том, что отнимаешь чужую жизнь. До сих пор он этого не делал и не хотел обрести вместе с новой жизнью такой груз. Он никого не убивал — убивали другие, убивала болезнь, которую он, не зная об этом, принёс с собой и которая должна покинуть его после предстоящего ему путешествия на ту сторону. Путешествия, призванного избавить мир от существа, скалившегося сейчас на него окровавленными клыками. Путешествия, из которого он вернётся, и вернётся свободным.

Всё происходящее было правильным и неизбежным, справедливым и предопределённым. Всё шло само собой, пока не появился тот, другой. Человек, вознамерившийся вырвать у него его добычу и отнять заслуженную долгим страданием награду. Человек, действия которого невозможно было понять и объяснить, потому что они не содержали в себе никакой выгоды, никакой логически объяснимой цели. И именно в этом отсутствии логики или пользы и заключалась пугающая и раздражающая власть. Впрочем, не только в этом. Ещё тот человек мог заглядывать в чужую душу и в чужие воспоминания, мог прокладывать пути в зыбком сумраке на границе настоящего и прошлого, на границе мира мёртвых и мира живых, мог вторгаться в тонкую ткань чужого сознания. Тот человек был сильным, необъяснимым и опасным, но — и смертным. Тот человек был смертным, а значит, должен был умереть.