Григорий Ряжский - Подмены

Как-то получилось само, что спать на вторую после трагедии ночь Вера ушла к Рубинштейнам, легши на сынову кровать. Так было и на следующую ночь, так же стало и на ближайшие остальные. Моисей не спрашивал, отчего жена его так решила, – принимал как есть. Наверно, и на самом деле, в эти ужасные дни спать порознь, давая друг другу временное освобождение, для обоих было лучше и легче.

Им позвонила на третий день после первого извещения та же кадровичка. Сообщила, что на завтра заказаны пропуска для членов семьи, а гражданская панихида состоится в первом просмотровом зале в двенадцать. И если есть фотография Льва Грузинова-Дворкина, то можно прихватить её и поместить в числе прочих рядом с венками от студии.

Вера подумала и не пошла, у них сидела ревизия; кроме того, сказала, не станет она выслушивать разных сволочей, которые даже похоронить по-человечески не могут, а только порожний воздух станут надувать да соболезнования свои жалкие оптом озвучивать. А невинно погибших ни в жизнь не найдут, чтоб хотя бы прощально в лоб поцеловать было можно и нормально над телом поплакать. Что до Анастасии Григорьевны, то та, ясное дело, оставалась при Гарьке, хотя и рвалась до убитых горем родственников и прочих людей, чтобы хоть малость было об кого потереться в общей боли, с кем горьким словом перемолвиться, наплакаться вдоволь и на какое-то время обрести промежуточный скорбный покой. В итоге от семьи на панихиде присутствовал лишь Моисей Наумович. Лёкиных фотографий было море, ещё с первых его фотографических опытов, снятых при помощи автоспуска. Он выбрал портрет – лицо, крупно, на фоне Карадага. На нём Лёка улыбался, но как-то тревожно, и это было заметно по выражению его глаз, – боялся, видно, упустить режим то ли заката, то ли рассвета. В ту пору Моисей ещё не слишком интересовался бешеным увлечением сына – просто купил вместо дешёвенькой «Смены» дорогой широкоугольный «Киев» и тем самым закрыл свою тогдашнюю отцовскую обязанность.

Когда он нашёл просмотровый зал, панихида уже шла около пятнадцати минут. Народу было битком, многие плакали, зал был увешан траурными тканями, повсюду были цветы и венки. Шутка сказать – более ста человек остались на дне Хармадонского ущелья. Всех зал не вместил, многие стояли в проходах, кто-то сидел на ступеньках. Он, однако, сумел просочиться в людскую глубину и пристроил фотопортрет ближе к сцене, водрузив изображение сына на стол, затянутый красной вискозой.

Выступали один за другим, говоря слова горестные и похожие. Собрался цвет кинематографа, впрочем, Дворкин мало кого узнавал: было наплевать и на лица, и на имена. «Лица» обещали вечную память, «имена» глаголали о невосполнимой потере, после чего те и другие менялись местами, попутно разбавляясь представителями официоза. Главное, никто ничего не обещал. Было ясно, что трупов не достать никогда, хотя в отдельных выступлениях власть дала понять, что работы по их обнаружению будут вестись столько, сколько потребуется, и вполне вероятно, что тела, будучи погребенными в ледяном массиве, останутся вполне годными для последующего их погребения. Неподалёку от Дворкина кто-то взвыл, жутко и протяжно. То была женщина, ещё не старая, но уже по-старушечьи согнутая ужасным горем. На ней был чёрный платок, съехавший со лба на глаза, однако женщина этого не замечала, она продолжала выть, одновременно отталкивая пришедших ей на подмогу доброхотов. Лишь после того, как женщине подали воды, удалось вывести её из зала.

– Мать костюмершина, – кивнул в её сторону незнакомый мужчина средних лет и отчётливо кавказского вида. И глянул на Дворкина. – А вы чей сами?

Моисей вопрос понял и ответил:

– Мой сын в операторской группе был, на фокусе стоял.

– На фокусе – это хорошо, – со знанием дела уважительно согласился мужчина, – фокус для кино – дело первостепенное. Хуже неправильного фокуса – только когда артисты играют как уроды.

– А вы чей? – из чистой вежливости, в угоду траурной традиции справился Моисей Наумович. – Тоже кто-то из группы у вас?

– Не, не с неё, – помотал головой мужчина, – у меня племянник в массовке стоял, там же у них, в ущелье; сами-то с Моздока мы, так он во Владикавказ рванул, чтобы к москвичам попасть, ужасно мечтал в кино, по-любому, хоть на такелаж, хоть без слов, хоть в ущелье, хоть куда. И вот… – мужчина сокрушённо покачал головой, – допросился. Брат мой там убивается сейчас, и мать его, а я тут по случайности оказался, в Москве вашей. Ну вот пришёл узнать, чего скажут про эти дела: может, накажут, кто виноватый. Как-никак смерти-то ужасные получились, не может так, чтобы никто не ответил.