Александр Житинский - Дитя эпохи

– Прямое преобразование. Переносной электропитатель, – пояснил Смирный.

Тут в окошко постучалась девушка-почтальон. Она привезла Фомичу телеграмму от меня. Знал бы я, захватил бы ее с собой, чтобы телеграф не мучался. Фомич внимательно изучил телеграмму.

– Командируется представитель, – значительно сказал он. – Тоже по Брумму.

– Да это я и есть, – сказал я. – Откуда вы про Брумма знаете?

– История, уходящая в прошлое, – литературно начал Фомич. – Я раньше дома ломал. Разбирал по бревнышку, по кирпичику. Под новую постройку. И однажды нашел трактат на чердаке. Ничего не понял, но интевесно! Интевесно ведь!

– Интересно, – согласился я. – Редкий довольно-таки бред.

– Ну бред не бред, а зерно истины там присутствует, – обиделся за Брумма Фомич. Он хотел сказать, что доковырялся до этого зерна.

– А дьявол? – спросил я.

– Не дьявол, а черт, – поправил Фомич. – Горшком назови, только в печку не ставь. Знаешь? Электрон, черт – разницы нету. Главное, чтоб работало!

– Ну, это мы проверим, – сказал я.

– Утро вечера мудренее, – сказал Фомич.

Мы стали готовиться ко сну. Пришла откуда-то жена Фомича. Очень жизнерадостная женщина. Фомича она называла Васютой, а к физике относилась с любовью, как к домашней кошке. Меня покормили от души. Перед сном Фомич понаблюдал немного в телескоп, делая какие-то записи. По-моему, он опоздал родиться. Ему очень подошел бы Ренессанс. Прошу не путать с Росинантом. Хотя Росинант этому рыцарю науки тоже сгодился бы. Мне очень хотелось спросить, не пишет ли Фомич стихи. Или не ваяет ли? Но я не спросил.

Ночью мне приснился Ганс Фридрих Брумм. Он пришел к нам на кафедру в ватнике, надетом поверх черной мантии. В руках он держал телеграмму-молнию. Я показывал ему подкову, и Брумм страшно хохотал. «Интевесно! Интевесно ведь!» – кричал он.

Потом Брумм перешел на латынь и долго что-то говорил. Из этого я понял только крылатую фразу: «Квод лицет йови, нон лицет бови». Это означает: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку». Я когда-то увлекался крылатыми фразами. Вот только неизвестно, кого Брумм подразумевал под быком.

Когда я проснулся, Фомича не было. Он пришел через полчаса с ведром, в которое был вмонтирован кинескоп. 43 сантиметра по диагонали. Видимо, Фомич только что проводил утреннее облучение коров.

Судя по-всему, проснулся он очень рано. Это я определил по пирометру. Пирометр был разобран на части до последнего винтика. Его детали аккуратно лежали на чистой тряпочке. У Фомича был детский метод познания окружающего мира. Я тоже в детстве разбирал игрушки, чтобы посмотреть, что внутри.

– Пирометр нам понадобится? – спросил Фомич, указывая на детали.

«Ишь ты, знает название», – подумал я.

– Да, – сказал я. – Понадобится.

– Сейчас соберу, – сказал Фомич.

И он действительно за какие-нибудь четверть часа собрал пирометр. Не осталось ни одной детали. На ходу он что-то там модернизировал, в результате, по его словам, пирометр можно было теперь использовать как микроскоп.

– Еще есть чего? – спросил он с надеждой.

– Нет, – сказал я. – В следующий раз привезу больше.

– Эх, мне бы камеру Вильсона! – мечтательно сказал Фомич. – Я бы тогда…

Как выяснилось из разговора, Фомич склочником не был. Его письма в научные центры объяснялись просто. Земляки не очень-то уважали Фомича за его труды. Не считая, разумеется, аппаратов. Можно сказать, они не верили в его результаты. Тогда он решил получить авторское свидетельство, чтобы таким образом укрепить свой престиж и заодно чтобы не мешали ему работать.

– Ремонтивуй, говорят, твактова! – жаловался Фомич. Я с трудом сообразил, что он говорит о ремонте тракторов. – Да мне эти твактова неинтересно чинить. У меня плазма на очереди.

Мы позавтракали и приступили к опытам. Интересно, что не пили ничего, кроме чая. Ни вчера, ни сегодня. Потом оказалось, что Фомич вообще непьющий. У меня даже мелькнула мысль – ввести обязательные занятия физикой в качестве меры против пьянства.

Нагревали подкову. Свечкой. Керосиновой лампой. Пальцем. Токи текли неправдоподобно большие. Приемник работал. Моя электробритва брила. Бриться от подковы! Да если это на кафедре рассказать, убьют!

Гипноз был исключен. Колдовство тоже. Оставалось снять шапку перед фактами.

– А ты говоришь – бред! – радостно восклицал Фомич.

– Природа едина, – твердил я. – Не может быть в Петушках один физический закон, а в городе другой.