Маре Кандре - Женщина и доктор Дрейф

Странно, что даже в смерти оно необычайно хорошо сохранилось…

Цветы, листья и увядшая трава налипли на ее лицо, глаза были открыты, а во рту лежала маленькая голубая рыбка, поедавшая ее язык.

Ах, да!

Доктор Дрейф глубоко вздохнул.

Именно после случая с Агнес,

после унижения, испытанного им вследствие ее презрительного ослиного смеха в парке,

он и сделал окончательный выбор, решивший всю его жизнь.

Он посвятит себя анализу, укрощению и подавлению женского духа!

К насекомым же он потерял всякий интерес,

на извилистые тропинки психоанализа его загнал злодейский смех покойной барышни Агнес,

прямо в темную чащу психики,

где ему впоследствии и суждено было провести всю свою жизнь.

Но все это, несмотря ни на что, совершенно не имело значения теперь,

добрых сорок лет спустя,

в этой пыльной, спертой комнатке со странно наклонными стенами.

Шел дождь.

Капли его стучали во все три зарешеченных окна, и на Скоптофильскую улицу опустилась почти ночная тишина,

в городе Триль.

Госпожа Накурс стояла в кухне над готовым обедом, не зная толком, что с этим обедом делать, так как визит, видимо, затянулся, а еще одна пациентка ожидала…

Дрейф подался вперед над журналом и увидел:

да, пациентка выглядела полностью оправившейся.

Она лежала, закрыв глаза, дышала спокойно, под подбородком у нее ровно билась пульсирующая жилка, а по обеим щекам даже разлилась легкая краска.

Он начал точно с того места, где они остановились:

— Да, барышня, это, должно быть, очень неприятное воспоминание,

я имею в виду костер,

но ведь все наконец закончилось, не так ли?

— Да…но…да, верно, это закончилось.

Она говорила не слишком убежденно, но Дрейф был достаточно профессионален, чтобы совершенно хладнокровно этого не заметить.

— И что же за всем этим последовало?

Он снова неохотно окунул перо в кроваво-красные чернила.

— Да, вначале меня словно вообще больше нет, а время идет,

мир и времена меняются,

домишки превращаются в дома, а затем в большие города с широкими улицами,

вокруг уже не какие-то болотистые деревеньки и навозные кучи, и плохо одетые дураки,

а вроде бы какой-то дворцовый покой!

Слово «покой» она произнесла с глубочайшим убеждением, словно читая вслух из какой-то книги, в которой оно было написано старинными буквами с завитушками.

— Покой?

— Покой!

— Просторный, тесный, заплесневелый, подземный, с крысами?

Так, так, нельзя ли немного точнее,

ведь существует множество видов покоев!

Лицо женщины снова приобрело слегка страдальческое выражение.

Словно она на какое-то мгновение потеряла связь и должна была подумать, к какому времени относится этот покой.

— Да, он не очень большой, доктор,

и, похоже, заброшенный,

но никаких крыс там нет,

и, вообще-то, он красивый:

такая напыщенная архитектура,

на стенах большие зеркала в золоченых рамах,

на потолке хрустальные люстры, от них по нему рассыпаются отсветы дневного света, проникающего через распахнутые двери террасы,

а пол там в шахматную клетку, доктор,

и большой очень красивый камин,

а в камине горит невысокое пламя,

мне кажется, что я вижу облачко мотыльков, вылетающих из языков пламени, но не обращайте на это внимания, доктор,

это, должно быть, галлюцинация!

— А что вы там делаете?

У этой постепенно прорастающей в женщине новой личности голос стал надменным, важным.

Она произносила каждый отдельный слог подчеркнуто правильно, вежливо и учтиво,

однако снисходительно

и называла Дрейфа уже не доктором, а господином.

— О, ничего, господин.

— Ничего, совершенно ничего?

Вы что, не дышите и даже не живете,

вы что, мертвая и лежите в открытом гробу, одетая в саван и погребальные перчатки,

так в чем же дело?

— О, господин, что вы говорите, разумеется, я живу,

но в основном я просто сижу здесь,

на стуле, совершенно неподвижно!

Дрейф записывал все это упрямо разбрызгивающимися красными чернилами, а на улице капли дождя падали все чаще, и госпожа Накурс все еще стояла в кухне, молча уставившись на дымящийся бифштекс, горошек и картофель.

— А за окном, я полагаю, лето, господин,

я вижу это по зелени сада,

по растениям в полном цвету и по жаре, дрожащей над туманными полями вдали,

я понимаю это также потому, что слышу грубый мужской смех среди деревьев,