Леонид Корнюшин - Полынь

На одном рисунке в черный круг была воткнута красная стрела и на ее копье сидел маленький, размером с булавку, человек с зелеными ногами.

— Что обозначает? — спросил Лешка.

Она вздохнула снисходительно. Он видел ее точеные, ровные зубки, которые дробили слова, как звонкие камешки:

— А так, чепуха. Рисую от нечего делать, — она провела по губам мизинцем. — Кое-кто хвалит, а я знаю: льстят. Ну что здесь хорошего? Что обозначает?

И сама, откровенно, не знаю. Хотелось выразить символами жизнь.

— Ты художница?

— Немного училась в студии.

— А что делаешь в деревне?

— Я архитектор. Пока баклуши бью. Буду, видимо, преподавать в строительном техникуме в Комолах или устроюсь на строительство ГРЭС.

За дверью послышались шаги. Лешка насторожился.

— Кто там?

— Мама… А ты колхозник?

— Плотником работаю. Но я кончил десятилетку.

Она насмешливо улыбнулась.

— Оба строители, значит.

Лешка пошевелился: ее дразнящие яркие полные губы были совсем близко. Она опять закурила.

— В деревне девушки не курят, — сказал он.

— Я тоже так, балуюсь. Как тебя зовут?

— Лешкой. А тебя?

— Ирой.

Они замолчали. Лешка подумал: «Хороша ягода, да не с моего поля».

Из кухни спросили:

— Ирина, ты с кем?

Она сказала:

— С одним знакомым.

За стеной стали играть на фортепьяно. Звуки доносились тихие и мягкие, а Лешка думал, что увязает безнадежно в топину… Ирина прислушалась.

— Моя мама когда-то выступала на концертах, — сказала она, притопывая в такт музыке босоножкой. — Жаль, все бросила.

— Вам будет трудно в деревне, — сказал Лешка. — У нас глухо.

— Пока что ничего. А ты сегодня тоже пить захотел? — спросила она, сощурясь, внимательно и в то же время лукаво оглядывая его.

— Нет, — серьезно сказал Лешка, краснея.

— Нет? — она стояла так близко около него, что он рассмотрел в ее больших немигающих зрачках золотящиеся точки. Чувствуя, что глупо краснеет, обернулся вполоборота, молчал.

— Ну? Только честно.

— Я же сказал…

— А тогда зачем?

— Ты не спрашивай. Нравишься мне…

Он испуганно оглянулся на дверь: ему подумалось, что на пороге стоит Маша со своими удивленными глазами и она сейчас заплачет.

— Ты ведь встречаешься с кем-нибудь?

— Вообще да. Бывает… «Не все ли равно, что вру: теперь крышка!»

Темнело, и надо было уходить. Под окном фыркнула машина: подкатила голубая «Волга».

— У нас председатель обычно на коне ездит, — сказал ненужно Лешка.

— У папы на работе «газик». А «Волга» наша, — сказала Ирина.

Лешка на улице поздоровался с полным, в очках мужчиной, с Анохиным, который, насвистывая неопределенное, вытирал ветошью «Волгу».

Далеко отойдя от Максимовки, на взгорье, Он оглянулся: даже отсюда виднелся большой высокий дом Анохиных среди маленьких серых хат. «Культурно живут».

Доехал в Нижние Погосты на попутной уже в сплошной темноте.

В речке жадно ополоснул лицо, выбрался на берег, стоял, слушая лягушек, пошел несмело и долго топтался под окошком, стараясь успокоиться.

Еще тесней и глуше показалась ему жизнь в Степановой хате. Под отцовскую крышу в Кудряши переходить в своем семейном положении Лешка не хотел. Там ждали на жительство брата с женой и сынишкой. Нет, такое не устраивало. С Машей стал сух и груб — вымещал злобу из-за пустяков, а оставшись наедине с собой, путаные гнал думы: «Обмещаниваюсь. И черт с ним со всем: живем-то один раз!»

А хата Степана и вправду была худая… По стенам снаружи сиротливо стояли подпорки, крыльцо сгнило, меж кривых ступеней проросла трава, в сенцах надо пригибаться, чтоб не стукнуться головой о скосившуюся балку, оконца опустились чуть не до земли. В пазах сруба яичным порошком желтела червоточина. В красном углу, над столом, тлел засиженный мухами лик божьей матери, сверлил и пугал полусумрак хаты горючий и кого-то поджидающий огонек лампадки. Дед Степан в последний год часто и много простаивал в углу (раньше крестился даже), безжизненными губами шептал молитвы.

Цветы на окнах в глиняных горшках цедили сквозь себя и без того скупой свет, какой проникал в хату через два маленьких окошка. Все время стоял сырой, плесневый запах, а под печкой, откуда ощеривались ухваты, Лешка два раза видел земляную коричневую пучеглазую лягушку. Житье не радовало, оно пугало…

В окованном сундуке у Маши добра — застиранное платье, ситцевые ношеные ночные рубашки, перештопанные чулки. И все. Как бросил Лешка шабашников, так утек и заработок. В колхозе ввели было и денежную оплату; выдали за два-три месяца плохонький аванс. Потом отменили, так как платить было нечем — колхоз сидел в крупных долгах.