Леонид Корнюшин - Полынь

— Ты здорово целуешься, — глухо сказал он. — Аж опьянел…

А Любка спросила уютно, по-семейному:

— Дома уже был?

— От твоих — прямо на танцы.

— Зря не написал, я бы встретила, — сказала Любка и оглянулась на сарай с танцами.

Федор тоже оглянулся. Ему показалось, что где-то тут рядом стоит капитан с блестящими глазами. Но поблизости никого не было. С мостика свернули в белую кипень тумана, в сырую мглу и шли, тесно обнявшись, по росной траве, мимо каких-то темных кустов, то и дело спотыкаясь. Потом опять целовались под ракитой. Прижимаясь к нему тугим животом, Любка прошептала:

— Иди сюда…

— Опасно тут, — обрывающимся шепотом сказал Федор.

— Подстели гимнастерку, — предложила Любка. — Платье у меня тонкое, крепдешиновое…

Потом Федор, сутуля плечи, долго курил. В речке, в сизых туманных кустах, безудержным хором пели похвалу миру лягушки. В голове было пусто, вертелись какие-то обрывки фронтовых окопных снов: Любка в белой кофточке, с букетиком цветов в руке бежит через минное поле. И еще: Любка в купальнике стоит на отмели и кричит звонко: «Дождик, дождик, припусти…» Сны эти, припомнившиеся сейчас, были далекие и несхожие с явью. Она оказалась опытной женщиной. И он думал о том, как бы это обойти в разговоре, не зацепить колючим, занозистым словом. Об этом теперь говорить было трудно… Сквозь омут облаков засветились звезды, но луны все не было, и плотная, какая-то липкая темень, разбавленная туманом, сдавила, стиснула все вокруг. Федор был рад, что очень темно и он не видит лица Любки. Сейчас ему отчего-то не хотелось видеть ее лицо. Он помнил ее такой, какой оставалась она летом сорок первого, — всю пропахшую сеном и ягодами. Теперь Любка этим не пахла… Она сидела на его гимнастерке, стиснув руками колени, чисто вымытая для танцев, как кошечка: наспех обласканная, и, чуть наклонив голову, ждала слов. Федор очень долго молчал. Затем спросил:

— Работаешь в бригаде?

— На ферме. Молоко вожу.

— Куда теперь его возят?

— В Лыткино. В Долгушине маслобойка сгорела.

— Работа не так трудная, — качнул головой Федор.

— Теперь легко. А раньше ходила на полеводство. Намучилась.

— На себе таскали плуг?

— У нас до этого не дошло. Немного осталось лошадей.

Федор погладил Любкину руку. Она качнулась, укусила мочку его уха и, дробненько рассмеявшись, села в прежнюю позу.

— Сдурела, больно, — потер он ухо.

На мосту девичий голос пропел:

— Зинка Зотова, — узнала Любка по голосу. — С Митькой Карасевым ходит.

— Давно вернулся?

— С месяц как. Лейтенант, — голос ее прозвучал с упреком.

— Теперь ничего не значит, что лейтенант, — сказал Федор.

— Я только к слову.

Помолчали. Вверху, над ракитами, неприятно прокричала сова.

На мосту спросили:

— Наших не видели?

Федору хотелось узнать от Любки про то, как жила, как тут было в войну, во время оккупации, и еще что-нибудь пустяковое, про личное, но он стеснялся. Любка была благодарна, что он ни про что не расспрашивает.

— Сыро, — Любка вскочила, оправила подол платья. — И наши, гляди, заждались.

— Капитан тот… твой? — деревянным языком спросил Федор, надевая гимнастерку.

— Что на танцах? Глупый ты, Федя… Просто знакомый. — И первая торопливо зашагала по тропинке.

Федор догнал ее, резко повернул к себе, стиснув руками плечи, бешено и ненавистно бегал глазами по этому совсем чужому лицу.

Любка стала будто меньше ростом, мигнула, улыбнулась жалко. Скобочки подведенных бровей замерли поднятыми.

Федор пошевелил губами, но слов его не послышалось, и он снял свои руки с ее плеч.

Афанасий Матвеевич и Домна Васильевна сидели за столом, поджидая молодых. На краю стола, уставленного едой, на подставке горела керосиновая лампа «молния».

— Садитесь, все простыло, — сказал Афанасий Матвеевич. Он сходил за перегородку, принес пол-литровку водки, со звучным шлепком ладонью выбил пробку, разлил по голубым стопкам.

Все тут было обжито, прочно, словно и не прошла война. Страшная война была и в Зуевке — пожгла, побила, исковеркала почти всю деревню. А тут новый дом под железом. И стопочки голубые…

— Бери, Федор, тяни, — Афанасий Матвеевич хлопнул будущего зятя по плечу, в глубине темных глаз высеялись смешинки. — За победу! Тяжелехонько она далась.

Опрокинув в рот рюмку, понюхав корочку, спросил: