Леонид Корнюшин - Полынь

Ноги начала сводить судорога, но руки гребли, слушались; он протащился метра четыре в сторону, повернул, глаза слипались в какую-то прозрачную сосульку… Он все шептал: «Врешь, врешь!..»

Солнце опускалось в лиловый туман.

Колени наконец ткнулись в твердое, руками обхватил стеклянный горбыль, ушедший под воду, нащупал дорогу, глянул назад словно сквозь пленку: маленькая фигурка Митьки троилась в глазах — близко к страшному месту.

Иван крикнул:

— Назад! Убью!

Митька повернул обратно.

На той стороне разлива Иван оглянулся. Мальчишки уже не было видно, кругом мутнело и дымилось сплошное половодье.

Оранжевую полоску заката гасили сумерки. Издалека наплывал в уши малиновый звон, рассыпался, нарастал заново. Ладонями растер лицо: звон отдалился, угас, и тогда в пустой тишине он слышал глухой и слитный шорох воды. Он побежал. Показались темные избы. Кое-где светляками шевелились огни. Добежав до первой хаты, ввалился в тепло, спросил про доктора. Ему указали на новую хату — рядом, через дорогу. Постучал, пнул дверь, открылась — вошел.

В тесной комнате стояли шкаф с книгами, стол, кровать. В печи весело потрескивали поленья, по стенам пугливо дрожали красные блики. Молодая, высокая, в черной кофте женщина глянула на Ивана хмуро и косо, ничего не спрашивая, неохотно пошла звать мужа за перегородку.

Кругленький, в очках, в бурках и фуфайке, вошел доктор неопределенных лет, в тонких белых пальцах крутил шелестящую ленту стружки, подслеповато щурился.

— Дежурство я сдал, — сказал он уныло, предупреждая дальнейший разговор.

Иван сказал тихо:

— Умирает ребенок!

— Где? — тем же голосом спросил доктор.

— В Больших Курылях.

Доктор снял фуфайку, открыл в углу ящичек, достал бутылку и налил стопку.

— Выпейте, это спирт, вы весь дрожите, — пощупал рукой его лоб, опять полез в ящик, дал таблетку. — Не мешало бы вам смерить температуру.

— К дьяволу! Умирает мой пацан, понятно?!

Доктор возмущенно сел на табуретку, ища взглядом поддержки у жены. Сказал не очень уверенно:

— Слушайте, около Курылей, говорят, затоплена дорога.

— Это не жизнь, это ужас, — сказала женщина незлым голосом.

— По дороге идти еще можно, — сообщил Иван.

Минут через десять вышли. Землю плотной шалью уже кутала темнота. С другого края большого районного села заливалась собака. При скупом свете месяца дорога угадывалась смутной тенью. К разливу воды подошли, когда заметно посветлело.

Иван цеплялся взглядом за знакомые, едва угадываемые предметы: согнутое коленце чуть-чуть приметной дороги, клубящуюся полынью; все напоминало какую-то знакомую картину. Посветил фонариком — пучок света вырвал круг ярящейся воды.

Доктор зябко весь укоротился и, пятясь, прошептал:

— Не могу, я потону. Честное слово.

— Тут чуток, — Иван влез по самые колени — обожгло, но виду не подал, выдавил на губах усмешку. — Действуйте, доктор, смелее. Дайте руку.

— Возьмите, пожалуйста, чемоданчик. Я уже тону. О, это конец!

— Руку дайте-то!

— Чепуха, я сам, — вдруг храбро сказал доктор и решительно шагнул.

Иван зажмурился. Когда посмотрел, доктор боком приседал, выгребая руками воду.

Иван, поймав, крепко сжал правую руку доктора, повел за собой, как маленького. Теперь он хорошо помнил злополучную промоину, где чуть не утонул два часа назад. Мерцающей деготной чернью играла вода, высматривая жертву.

— Держитесь за меня крепче, — сказал он доктору, ощупью ставя ноги на скользкий лед ушедшей под воду дороги.

Доктор, как клещами, вцепился в спину, сопел в ухо. Один раз оборвалась нога Ивана, качнуло вбок, но рывком выпрямился, устоял.

Вышли. В ближайших кустах стонал ветер. Странно приседая, отряхиваясь, доктор произнес:

— Думал, богу душу отдам. Скорей, скорей! — заторопил он Ивана.

Вскарабкались на бугор. Иван бежал, держа на отлете чемоданчик с медикаментами. Огонек в хате то подплывал вплотную к глазам, то, выцветая тускло, удалялся.

На крыльце виднелась фигура.

— Вань, это ты?

— Живой?!

— Покуда дышит.

Затопали по сеням в хату. В хате жарко горела печь. Доктор, сбросив пальто, погрел мгновение около огня скрюченные руки, размотал шарф, снял ушанку, протер носовым платком очки. Спросил:

— Где?

— Здесь! — указала Шура.

Доктор посмотрел на свои ноги:

— Я разуюсь, извините. В сапогах вода.

Мария Кузьминична суетливо сняла валенки:

— Наденьте вот. Носки тоже скиньте.

Но доктор ушел за шторку босой, ступая широкими ступнями. Через минуту оттуда просунул голову: