Леонид Корнюшин - Полынь

Поезд гремел и гремел, все ближе к Глуховску. Катя не могла уснуть, она ходила как неприкаянная по вагону, а сердце тюкало молоточком и пело.

«Это я всю пою, — размышляла она, — то есть не я сама, а кто-то другой во мне… Боровиков».

В окно Катя видела, как в ночи рождалось утро с зеленым смутным светом и далекой светлеющей зарей. Над дальними темными лесами еще лежала мгла ночи, но в полях уже сквозил жидкий живой зеленый свет, уже открылась белеющая, вьющаяся по мирной привольной долине дорога и пестрое, счастливо ночевавшее на лугу стадо коров.

Катя удивилась, что она так и не ложилась спать, и совсем не хочется.

Вот и Глуховск. Наконец-то!..

По улице полз туман, и сквозь него пятнами проступали дома, как в деревне утром. От заборов пахло парным молоком, лопухами, дымом. Звонко журчали в подойниках струи молока, пели петухи — наверно, к хорошей погоде. Катя пошла по сонному еще берегу, надеясь увидеть Боровикова, — как раз в эту пору он ходит купаться. Но его не было, а только виднелась над туманом голова старика Гмузина, который каждое утро ловил тут рыбу. Сняв ботинки, Катя вошла по колени в воду и начала умываться. Ей во всем хотелось походить на Боровикова, и она счастливо засмеялась.

— Какая ты нынче, Катюша, красивая! — заметила тетя Вера, работавшая в школе уборщицей.

— Я? Я обычная, — весело отвечала ей Катя, а в груди пело: «Да, да, и я стала… красивая!»

На кургане стоял Боровиков с полотенцем на плече и тоже смотрел на Катю.

— Здравствуйте, — сказал он, — где это вы пропадали?

Катя растерялась и долго молча смотрела на него.

— Вы красивая сегодня, — сказал Боровиков, залюбовавшись одухотворенным лицом девушки.

А Катя все молчала, перекатывая ногой камешек.

— Если желаете, мы можем в кино пойти. На восемь тридцать, — Боровиков скатал в комок полотенце и пнул его кулаком. — На «Коллегов».

— Я желаю, — почему-то шепотом и часто дыша сказала Катя.

— Ровно в восемь я буду вас ждать. Идет?

— Хорошо, — снова шепотом сказала Катя.

Боровиков о чем-то задумался, глядя вдаль.

Внизу были видны весь городок, и заливные луга, и пестрое стадо коров за рекой, и дорога, которая шла далеко и ровно, как будто на самый край света.

— Я уже у вас привык, — сказал Боровиков. — Жить можно. Ничего.

— Ничего, — сказала Катя.

— И мы еще свое скажем! — Он снова пнул кулаком в полотенце, и, казалось, забыл о Кате.

— А на почту вы приходите, — сказала Катя. — Люди всегда ждут. Иначе нельзя.

— Мы еще скажем! — проговорил в другой раз боровиков.

«Это он для Елизаветы Егоровны говорит, — сказала себе Катя. — А меня даже и не видит».

Боровиков перекинул за плечо полотенце, сорвался и побежал к реке, разрывая грудью цепкий кустарник. Затем наверх долетел сочный, сильный всплеск.

В четверть девятого вечера Катя шла ко Дворцу культуры. На ней было лучшее, шитое к выпускному вечеру белое платье, черные туфли на «шпильке», в руке она держала телеграмму Боровикову от Елизаветы Егоровны.

Катя несла ее в вытянутой руке и, бледная, взволнованная, слушала свое сердце: оно билось и пело.

И не знала — к радости или к горю…

Под крыльями самолета, затянутая зноем, стлалась заволжская степь. Она выплывала из-за горизонта, то ржавая от выжженных солнцем хлебных полей, то синяя от дальних озер, — степь походила на тигриную шкуру.

Наш «ишачок», на котором я вылетел из областного центра, пошел наконец-то вниз, ткнулся в землю, немного пробежал и замер возле белого аэровокзала.

Мне нужно было за Волгу, в колхоз «Верный путь», в село Сикаревку. Я спустился к причалам. Здесь стояло свое особое царство лодок и баркасов, катеров и буксиров. Здесь пахло мазутом, смоленым деревом, водой и мешками пассажиров. Здесь сидели, стояли и лежали на теплых досках причала люди, измученные проклятой сорокаградусной жарой, — все осоловело глядели на реку. На другую сторону курсировал знакомый Мне по прошлым приездам белый и хлопотливый пароход «Минин».

Ко мне подошел стриженный под «бокс» мужчина лет сорока, в речной форме, помигал, всматриваясь в песчаную отмель, и сказал:

— Погибаем от температуры.

— Кошмарное лето, — сказал кто-то за моей спиной.

— Без хлеба останемся, — произнес стриженый, продолжая глядеть на Волгу, — сгорел начисто. А ведь хлеб — корень жизни…

Люди вдруг зашевелились, пошли по причалам, — из воды вырастал «Минин».