Леонид Корнюшин - Полынь

Мотька нанюхалась ветра пополам с дымом и спустя немного сказала:

— Пахнет вроде…

Лешка высунул наружу лицо, задвигал ноздрями: пахло. Сказал:

— Ужин готов. Как станем — так пойду.

Из заросших кустарником низин натекали сумерки. Зажглась первая звезда — закачалась, как фонарик. Кругом за вагоном стояла глубокая тишина. Колеса тукали: «Домой, домой».

В лесу, на маленьком полустанке, эшелон остановился. Бойцы загремели котелками и начали прыгать в снег. Лешка тоже побежал вместе со всеми. Возле кухни уже загибалась очередь. Лешка деловито пристроился и стал глядеть в небо — ему не нравился один черный, с усиками, солдат, который сердито все ловил глаза Лешки.

— Черт их знает, лезут тебе в котелок, — сказал с усиками и все цеплялся за Лешкины глаза.

Лешка почувствовал, как понемногу его оттирают. Он нагнулся, пролез между ногами, уперся головой в пышущий, вкусно пахнувший черный котел.

Повар, рыжий дядя в белом колпаке, взглянул на Лешкины руки: они были пустые.

— Мы на довольствии, — сказал торопливо Лешка. — Трефа приказал.

Сзади, за спиной, добродушно гоготали.

— В подол я тебе, что ли? — ухмыльнулся рыжий. — Хотя постой… У меня чугунок есть. На сколько?

— На троих.

— Вали побольше! — поддержали сзади.

— Свои люди — сочтемся.

— Война, сволочь!.. — выругался кто-то сквозь зубы.

— Об том-то и речь, — подытожил Лешка.

Чугунок с кашей Лешка понес на вытянутых руках к своим.

Поели. Повеселели. Темнота пугливо придвинулась ближе, замутила холмы, кустарники, только еще маленько светлело над лесом, как все равно из склянки плескали голубой водой. Мир казался добрей — Лешка даже поправил полушубок на уснувшей Мотьке.

Лешка пошевелил спросонья губами, потянулся и сел.

В окошке синело — видно, занималось утро.

Непонятно было: то ли он лежит в хате на печке, то ли еще где… На перевернутом вверх дном чугунке, из которого ели кашу, сидел и курил Трефа. Автомат стоял у него промежду ног, как лопата.

— Станцию не прокатили? — спросил Трефа.

— А какая была?.. — спросил Лешка.

— Соболевка, кажись. Политрук говорил. Об вас беспокоился.

— Не. Наша Лопатино. Теперь скоро.

— Разорили вас?

— Жизни ж никакой нету!

— Земля, гляди, отощала?

Лешка почесал в голове:

— Какой разговор!

— А пожечено хат много?

— Одни трубы. Все пожгли… Ничего, начнем строиться. Лесов у нас много.

— А настроение? — Трефа трогал пальцами губы, лицо его было взволнованно, серьезно, с каким-то глубоким выражением, как будто он только что постиг таинственную мудрость жизни.

— Бабы терпят пока.

— А все ж? — пытал Трефа.

— Похоронка у кажной почти семьи. Мужчин многих побили. Старики с бабами да мы работаем. Тут и спрашивай.

Трефа показал кулак в сторону немцев, где еще грохотала война.

— Мракобесы! — гневно сказал он и замолчал надолго.

Мысли у Лешки были отрывистые, прыгали с одного на другое. А Трефа упорно, неотступно тянул одну мысль — о земле и хлебе. Лешка спросил:

— Вы еще Берлин не взяли?

— Покуда рано. Еще до него, до сволочи, идти сколько!

— Бо-ольшой небось? — протянул Лешка и загоревшимися глазами оглядел форму Трефы: самому хотелось туда, брать Берлин.

— Здоровый. Но ребята расколотят. Нас вот на восток кидают — там тоже зашевелились, гады. А так бы показали кузькину мать!.. — Трефа сломал в пальцах пустую спичечную коробку, сжал ее, пристукнул кулаком по коленке и встал.

— Эй вы, фараоны, Лопатино! — весело крикнул толстогубый старшина из двери, со второй половины вагона.

— Откуда знает, что наша станция? — удивился Лешка.

Трефа ухмыльнулся:

— Забыл полковника? Приказал доставить в полной сохранности.

— Чудно, — сказал Лешка и радостно засмеялся.

Мотька задвигалась, зашумела своей шубой.

— Уже наша, Леш?

Колька тер кулаком глаза, бормотал:

— Приснилось, будто я лезу по горе булок… Ерунда какая, скажи!

Вагон стал. Трефа и еще двое, покряхтывая, вытащили наружу мешки с пшеницей.

— Покуда, хлопцы. Счастливо вам, — сказал Трефа, потоптался, потрогал рукой шапку и прыгнул в вагон.

Солдаты махали шапками и руками и что-то кричали, но ветер рвал и относил их слова. Мокрый и сильный ветер пахнул оттаявшей земной горечью, летошней прелью, весной.

Эшелон, тяжело погромыхивая, быстро пропал в рассветных сумерках. Лешка постоял около мешков, растопырив руки, оглядел землю, сказал:

— Ждите тут. Транспорт пойду шукать. Ничего, приспособимся. Теперчи живы будем.