Мария Метлицкая - Миленький ты мой

В воздухе беспечно кружились пылинки. Пол, натертый моей заботливой Полей, глянцево и золотисто блестел. Я глянула на холсты и обмерла.

Это было обыкновенное чудо! Краски словно подсвечивались изнутри, наполняя холст влажным дыханием теплого вечера. Темный сад, деревянная скамья, фонарь на краю. А может, керосиновая лампа.

На скамейке – женская фигура. Лицо почти закрыто темнотой, лишь слабо просвечивает его тонкий контур. И темные волосы, падающие женщине на скуластую щеку. Видна линия рта – резкая, четкая и трагическая. Рука, поникшая словно увядший цветок. Длинная, тонкая кисть. Светлым пятном выделяется платье. Узкая лодыжка и остроносый башмачок с беззащитно развязанным шнурком. Брошенная на скамью шаль. И в отдалении – беседка. Почти неразличимая, размытая туманом, надежно укрытая черной ночью.

И меня вдруг охватили такой тихий восторг, такое откровение и такая печаль!.. Словно и сад, и скамья, и беседка, и шаль на скамье – все страдало и печалилось вместе с ней, с этой женщиной с резким, красиво очерченным ртом и узкой рукой.

Помню подпись в левом углу картины – «Одиночество».

Как я понимала ее! Вернее, их. Первую жену Краснопевцева, уничтоженную им собственноручно, – несчастную и жалкую пьянчужку. И эту женщину в темном саду! Мы – три сестры. Мы живем без любви и все трое несчастны.

Вторую картину я почти не разглядела. Я очнулась, словно от сна, когда Краснопевцев застонал на диване. Я быстро вышла из комнаты и вернулась в спальню. Потом долго лежала с закрытыми глазами и слушала, как бьется мое сердце.

А спустя примерно полгода Краснопевцев стал готовить свою персональную выставку. И не где-нибудь, а в Манеже! Только у академиков была такая возможность. Зайдя туда как-то вечером, когда экспозиция еще только готовилась и до открытия оставалось дней десять, я увидела в Манеже ту самую картину «Одиночество». И не только ее. Я увидела в экспозиции и другие картины и поняла, что все они принадлежат ей, Лиле.

Я замерла. Краснопевцев суетился и давал какие-то указания рабочим. Взяв себя в руки, я подошла к нему и тихо спросила:

– Что это, Краснопевцев?

И тогда я впервые увидела, как он смутился. Я увидела, как у него задергался глаз – это случалось в минуты сильного волнения и еще – когда он лихо и бесстыдно врал.

– Иди в машину! – бросил он и испуганно оглянулся.

Но никого поблизости не было. Краснопевцев облегченно выдохнул и отвернулся.

Я вышла на улицу и побрела пешком. По улице Герцена, до бульвара, и там села на лавочку. Просидела долго… Сколько – не помню. Была словно в обмороке, как неживая.

Очнулась от того, что мне стало холодно – полил дождь и на улице совсем стемнело. А я продолжала сидеть. Через пару минут совершенно промокла, но это не испугало меня – я решила, что мне нужно простудиться и умереть. И закончить со всей этой бессмысленной жизнью, со всей этой кошмарной ложью.

Я закрыла глаза, и мои слезы перемешивались с каплями дождя и моим необъятным горем.

Почему я так страдала? Я, далеко не самый честный и искренний человек? Я, лгущая всю жизнь? Что так удивило меня? Ведь я прекрасно понимала, с кем я живу! Как он достиг этой власти и как сделал карьеру. Я знала все… или почти все: кого он спихнул плечом в пропасть, кому перекрыл кислород, кому поставил подножку. Но… такой подлости и беспринципности, такой алчности и такого вранья я не ожидала даже от него! Присвоить чужой талант! Господи, какая же низость!

Это был какой-то предел, порог, за которым все изменилось.

Не помню, как я поднялась со скамейки и вышла на проезжую часть. Помню только, что ко мне подошел удивленный и тоже промокший милиционер в брезентовой плащ-палатке.

Он накинул на меня свой необъятный плащ и остановил такси.

Около подъезда стояла моя Полина – замерзшая, с огромным зонтом. Она ахнула, запричитала и повела меня в подъезд.

Дома Полина стянула с меня мокрую одежду, засунула в ванну, напустив туда горячей воды, и принесла стакан коньяку.

Потом Полина села рядом и все плакала, плакала…

– Где он ? – хрипло спросила я.

– Спит, – хлюпнула носом Полина.

Я усмехнулась. Больше ни на что у меня не было сил.

Странно, но я не заболела! Даже не подхватила насморка – вот чудеса!

И я поняла, для чего я тогда ушла из сквера – я хотела справедливости. Я хотела изменить то, что собирался сделать он. Я надеялась убедить его в том, что он совершает подлость. Я хотела правды! И хотела спасти его Лилю!