Сабина Грубер - Неприкаянные

Кельнерша должна сначала отвязаться от своего собеседника у стойки. Кроме Риты в кафе за соседним столиком сидит еще только какой-то мужчина, она видит лишь его спину и жидкие темные волосы. Кажется, он погружен в себя, не оборачивается, даже когда Рита громко, на все кафе, заказывает себе чай. За окном, держась за руки, стоит парочка, не решаясь переступить порог.

Рита разглядывает пиджак сидящего рядом мужчины, пытается вспомнить, где она видела эту ткань в мелкую клетку. Только когда она прослеживает до самого низа черно-белые зигзаги узора, взгляд ее падает на «кейс». Если он вдруг обернется, размышляет Рита, я сделаю вид, будто почти не понимаю по-немецки. У стойки наконец-то договорились о свидании, и кельнерша разражается хохотом после того, как стоящий возле нее мужчина что-то шепнул ей на ухо.

Почему, задается Рита вопросом, мне вспоминаются только шестиугольные кафельные плитки, возможно, это были даже генуэзские плитки, некоторые уже немного стертые, кое-где треснувшие, некоторые слегка шатались, когда приходилось двигать табурет у стойки, однако название того заведения мне заметить не удалось, и переулка тоже, не заметила я, и в какой рубашке он был, и цвет его туфель. Она чувствует свой живот — от возбуждения он сперва поджимается, а потом, как иссякшая волна, расслабляется снова.

Когда она пытается мысленно нарисовать лицо Петера, владелец «кейса» встает со стула и поворачивается в ее сторону. Он сразу же узнает Риту и радостно ее приветствует.

Сейчас он без галстука и выглядит более раскованным. Глаза весело перепархивают с одного на другое.

Не желает ли она стаканчик? Не здесь, а где-нибудь у воды. Это звучит, словно нежная мольба ребенка, выпрашивающего лакомство, и отвергнуть ее Рита не в силах. Она кивает, тронутая его, как ей кажется, грамматически правильной речью, но со странным ударением в некоторых словах. Вы живете в Клагенфурте? Работаете здесь? Рита слушает и улыбается. Парочка тем временем сдвинулась с места и, крепко обнявшись, бредет мимо высоких окон кафе.

Что я буду с ней делать, когда вернется Пауль, закончив свои труды в архиве? Дома свободной комнаты уже нет, а квартира в Венеции пока что, если верить словам Пии, в качестве жилья не пригодна.

Не понимаю, ищет ли Рита чего-то, преследует ли определенную цель или просто бежит из одного дня в другой.

В первый раз я посетил ее, когда должен был написать статью о карнавале. Она проводила меня в наспех оборудованный пресс-центр, где человек тридцать журналистов рвали друг у друга из рук программу мероприятий. Я был новичок, уставший от суеты и гама. На каждом углу полиция и фотографы, а между ними — однообразные балахоны в ромбах или набеленные лица со слезой и без оной. Я написал о людях, уехавших оттуда: сорок тысяч за последние двадцать лет.

Недавно прибывшая теперь тоже причисляется к эмигрантам. А ведь она так старалась прижиться здесь, так старалась копировать интонации венецианского диалекта, что иногда это звучало смешно, и была совершенно счастлива, когда ее принимали за уроженку какой-нибудь провинции, где говорят только по-итальянски.

То было время прогулок по вечерам вдоль Ривы, до кафе «Парадизо», там мы сидели под деревьями, зарываясь в гравий пальцами ног, и она, отчаянно жестикулируя, рассказывала о своей безмерной любви к Венеции — о кентаврах и крылатых львах, о драконах и украшениях водосточных желобов. Она глазам своим не верила при виде этого чуда, этой сказки, сомневалась в своей способности удержать в памяти необычайные образы, без конца фотографировала — до тех пор, пока город с годами как бы не перешел в ее владение. Тогда она инстинктивно почувствовала, что город сам по себе счастьем быть не может, что ее страх, будто эти образы могут исчезнуть, необоснован, что в ее душу, скорее, закрался страх иного рода: золотая рыбка, попавшая в ее сети, постепенно превращалась в осклизлое чудовище.

Прошло немало времени, прежде чем ее замки с высокими, расширяющимися кверху дымовыми трубами превратились в обыкновенные тонущие дома, прежде чем она перестала наводить свой взгляд на резкость, выискивая детали: здесь инкрустация, там парапет и капители, которые ей понравились. Только лестницы-шахты, построенные ради экономии места, злили ее с самого начала. Невозможно, говорила она, внести наверх даже детскую коляску.

Она растратила годы попусту, словно хотела выдержать какой-то срок, высидеть определенное число дней, пройти через них, дабы все привыкли к такому ее состоянию, его бы, возможно, поняли и тем самым узаконили или же попросту о нем забыли. Забыли ее самое, а вот ее состояние стало триумфом для отца. Он вообще не способен радоваться счастью других людей, каждую удачу и каждый успех всегда ухитрится в чем-то оспорить, словно чужое счастье препятствует его собственному, словно счастье существует лишь в небольшом количестве и никто не имеет на него законного права.