Мэри Кайе - Далекие Шатры

Не многим иностранцам выпадала честь видеть таких женщин или водить с ними знакомство, и эти немногие чаще всего были женами высокопоставленных британских чиновников, которые относились к прелестям туземок равнодушно или в лучшем случае с долей снисходительности. Поэтому, когда Аш попытался описать свою жену, Уолли сделал должную поправку на пристрастность влюбленного мужчины и благосклонно предположил, что новобрачная, наверное, довольно привлекательна, как две-три дорогие куртизанки, с которыми Аш свел Уолли в былые беззаботные дни в Равалпинди: темнокожие женщины, подводившие глаза сурьмой, жевавшие пан и красившие узкие ладони хной, чьи гибкие хрупкие тела пахли мускусом и сандалом и излучали почти зримые токи чувственности.

Ничто из виденного им в Индии не могло подготовить Уолли к встрече с Анджали. Он ожидал увидеть маленькую смуглую женщину, а не длинноногую и длиннорукую богиню, Венеру-Афродиту с кожей бледнее спелой пшеницы и прекрасными глазами цвета торфяной воды керрийских болот, осененными черными ресницами.

Как ни странно, она навела Уолли на мысль не о Востоке, а скорее о Севере, и, глядя на нее, он вспомнил о снегах, соснах и холодном чистом ветре, дующем высоко в горах… На ум ему пришла строка из нового поэтического сборника, недавно присланного обожающей его тетушкой: «Непостижим, и чист, и нежен Север…» Непостижимость, чистота, нежность – да, это все про Анджали. Все литературные героини воплотились в ней – она была Евой, и Джульеттой, и Еленой Прекрасной!

– «Она ночи подобна ясной в изысканнейшем звезд уборе, и лучшее из тьмы и света сошлось в чертах ее и взоре» [51], – вслух процитировал Уолли, пьяный от безрассудного счастья.

Он больше не винил друга в поспешной женитьбе, легко представляя, что поступил бы так же, когда бы имел счастье оказаться на месте Аша. На свете не много женщин, подобных Анджали, и если тебе повезло встретить такую, было бы безумием отказаться от нее ради карьеры. И все же… Уолли вздохнул, и часть эйфории, в которой он пребывал последние несколько часов, улетучилась. Нет, наверное, он так не поступил бы, если бы имел достаточно времени, чтобы подумать, как это может повлиять на его будущее, – разведчики слишком много для него значили. Кроме того, он лелеял мечту о военной славе с самого детства, сколько себя помнил; он вырос с ней, и она стала неотъемлемой частью его существа, которую невозможно отторгнуть и заменить любовью к женщине, даже к такой, какую он увидел сегодня вечером и полюбил всем сердцем.

Внезапно Уолли исполнился глубокой благодарности к Ашу и Анджали – и к Богу, который в милости Своей позволил ему встретить единственную в мире женщину, однако сделал ее недосягаемой для него, вследствие чего он, отдав ей свое сердце, был навсегда (или, во всяком случае, на долгое время) избавлен от опасности влюбиться в звезду менее яркую, жениться, остепениться и потерять вкус к приключениям, а вместе с ним значительную долю увлеченности своей профессией и преданности однополчанам.

Теперь, когда Аш собирался восстановиться в полку, будущее виделось в самых радужных красках, и единственным облачком, омрачавшим счастье Уолли, было то, что до возвращения Аша к служебным обязанностям оставалось еще три недели. Мысль о необходимости ждать еще двадцать один день после столь долгого ожидания внезапно показалась невыносимой, однако с этим придется смириться. По крайней мере, у него есть работа и Уиграм (ставший адъютантом и капитаном), благодаря которым время пролетит быстрее. Он спросил Аша, можно ли рассказать про Анджали Уиграму, и обрадовался, хотя и не удивился, когда друг согласился. Все любили Уиграма, и Уолли, нельзя отрицать, почувствовал облегчение оттого, что может поведать товарищу о приключениях Аша и романтическом тайном бракосочетании, особенно после того, как он познакомился с новобрачной и ощутил себя вправе выступить в защиту молодой четы и убедить Уиграма отнестись снисходительно ко всей истории…

Уолли встал с кресла, поискал, чем бы запустить в бродячего пса, монотонно брехавшего у ворот двора, и в конечном счете метнул в него цветочный горшок, после чего улегся в постель, напевая себе под нос «В бой иди с огнем в груди». При данных обстоятельствах это было хорошим признаком, так как свидетельствовало, что он возвращается к нормальному состоянию после всех потрясений и переживаний насыщенного эмоциями дня.

Солнце еще стояло низко над горизонтом, когда на следующее утро Уолли переправился через Инд и двинулся по Пешаварской дороге, предоставив своему носильщику Пир Бакшу следовать за ним в тонге с багажом. Часом позже он позавтракал в ноушерском дак-бунгало, дав своей лошади отдохнуть, а потом переправился через реку Кабул и поскакал по направлению к Рисалпуру. Мардан явился взору тенистым оазисом среди выжженной солнцем пустоши. Очертания форта, плац-парада, знакомой декорации Юсуфзайских гор дрожали и расплывались в зыбком знойном мареве. Далеко на равнине время от времени вырастали пыльные смерчи, похожие на крутящиеся детские волчки, а потом рассеивались и исчезали. Но в военном городке царило полное безветрие, ни единый листочек не шевелился, и летняя пыль лежала подобием инея на каждой ветке, камне и травинке, сводя все оттенки зеленого и коричневого к одному цвету – цвету, выбранному сэром Генри Лоуренсом для формы созданного как раз перед Великим восстанием Корпуса разведчиков и впоследствии получившему название «хаки».