Наталия Костина - Только ты

– А потом он бы и меня уделал, как бог черепаху?!

– Кто, Калюжный?

Но Костюченко злой сорокинской иронии не понял:

– Зозуля!

– Виталик, мысль, конечно, богатая. Только вот что я тебе скажу, если ты до сих пор этого не знаешь: маньяки не мочат кого попало. Если его исключительно блондинки интересовали, то зачем ему убивать своего напарника, тем более что никто и не знал бы, что это ты на него стукнул? У нас же тайна следствия, как-никак.

– Ну… он бы догадался, наверное…

– Чего догадываться, когда на него улик и так уже выше крыши? Кстати, не знаешь, куда он свалить мог?

– Не… гадом буду, не знаю! Вот тетка, знаю, у него в деревне есть где-то…

Тетку Зозули они проверили сразу – племянника та не видела уже более полугода, с тех пор, как тот приезжал весной на рыбалку. И никто из соседей ничего не видел, а так как в деревне все всё друг о друге узнают без проволочек, то этой информации можно было доверять.

– А с девушками у него как было?

– Да нормально вроде… нравились ему девки. Ориентация то есть нормальная.

– А какие именно ему нравились?

– Ну, блондинки, конечно. Бывало, едем с ним, так он всегда замечал: «Смотри, Виталя, классные телки пошли, я бы вдул… Или – гляди… ляжки какие, попка…» Ну… и всякое там…

– А постоянная девушка у него была?

– Ну… не знаю. Заходила вроде к нему как-то раз одна… стриженая такая… тоже блондиночка. Не знаю, чего она на работу приперлась. Они во дворе разговаривали, а я в машине сидел.

– Ругались?

– Не, вроде не ссорились… она сначала чего-то ему вроде и сказала и кулачком ему в грудь ткнула, точно, но он заржал только, потом ее полапал, потом поцеловались, и она пошла.

– А когда это было?

– Давно… летом еще, наверное… точно летом. Жарко очень было, а она такая была… в шортах и майке.

– Эта? – следователь достала из папки фоторобот.

– Не знаю… может, и она. Маргарита Пална, я тут следствию помогаю, может, вы за меня словечко замолвите, а?

– Кому?

– Ну, я не знаю… меня ж уволили… и характеристику такую написали, что с ней даже в морг санитаром теперь не возьмут.

– Не волнуйся, я тебя по блату могу в тюрьму устроить.

– Да? – обрадовался Костюченко. – Говорят, надзирателям платят хорошо!

– Там вакансий пока нет, а вот в камеру за сокрытие от следствия особо важных сведений – это пожалуйста!

– Маргарита… Пална!! – вскричал бывший рядовой милиции.

– Ладно… считай, пошутила… пока.

– Я вам все рассказал по правде, чего знал!

– По статье тебя вычистили?

– Не… начальник сказал – пиши по собственному.

– Пожалел тебя, выходит!

– Да… пожалел… как же! Характеристику такую накатал – мама не горюй! И недисциплинированный, и халатное отношение к работе, и неуживчивый в коллективе… Почему это я вдруг недисциплинированный? Я, между прочим, на службу ни разу не опаздывал! И никогда ничего…

– Ага. Кроме трупа, ничего такого, – злорадно заметила Сорокина. – И помощи следствию от тебя тоже – как от козла молока! Ты даже девицу и ту опознать не можешь. И не помнишь ни черта. Калюжный еще написать забыл, что ты склерозом страдаешь! Ничего вспомнить не можешь: ни цвет глаз, ни имя…

– Да голубые у нее глаза были! – завопил несправедливо обиженный рядовой состав. – Точно! Голубые! А имя… Да не называл он ее по имени… Подождите… я когда за расчетом и характеристикой приходил, мне показалось, что я видел… слышал…

– Ну, чего ты видел или слышал? – скептически поинтересовалась следователь.

– Вроде бы ее видел…

– Где?

– У нас, в отделении.

– Она что, его искать приходила, что ли?

– Ну, наверное… Я к начальнику шел, за характеристикой этой самой… а тут дверь открылась и она выходит… в коридор. Такая… стриженная коротко, блондинка.

– В шортах и майке?

– В джинсах и куртке, холодно ж уже, – пожал плечами Костюченко.

– А откуда она выходила?

– Так от Калюжного как раз. Точно, значит, искать его приходила. Интересно, чего это он блондинок душил, а эту как раз не трогал?

– А ты сам как думаешь?

– Ну… может, потому что стриженая? Мы, когда патрулировать ходили, нам ориентировки давали… с длинными волосами которых особенно… А у этой волос почти совсем нет… как пацан ваще.

– Пирсинга, татушек у нее не заметил?

– Да нет… вроде.

– Украшения на ней какие-нибудь были?

– Да ниче такого, вроде…

– Говорила что-нибудь?

– Мне?

– Вообще! – рявкнула начавшая терять терпение Сорокина. Похоже, в характеристике, выданной Костюченко, еще забыли упомянуть его крайнюю ненаблюдательность.