Наталия Костина - Только ты

– Может, ты все-таки ляжешь в постель?

– Нет… давай еще так посидим, хорошо? – Она внезапно всхлипнула, потянула носом и заревела – утирая катящиеся градом слезы ладонью, простыней, своими волосами…

– Ну… моя маленькая девочка… Не надо так плакать… Все хорошо… Давай-ка я тебе таблеточку дам? А хочешь, я Тимуру позвоню? Он все-таки врач.

– Нет!!! – она снова чуть не закричала.

Позвонить Тиму… после того, что сейчас случилось вместо него с другим… это отвратительно… чудовищно… мерзко! Она ему изменила… она была в постели с Лешкой Мищенко… голая!

– Не буду, не буду… – успокаивающе заверила подруга. – Ты посидишь немножко без меня? Я только за лекарством схожу. Или давай вместе пойдем? Чайку выпьем…

– Наташ, ты иди… а я сейчас… только душ приму горячий… что-то согреться никак не могу…

– Ну конечно – ты ж на полу сидишь… – Наталья тихонько прикрыла дверь и ушла, оставила ее одну.

Из незакрытой балконной двери тянуло осенней сыростью, ночью… близкой рекой… запахом опавших листьев… и такой тоской, что слезы, которые она уняла усилием воли, снова закапали из глаз.

Она все продолжала плакать – даже в дэше, когда нестерпимо горячая вода лилась на нее, смывая эти гадкие, грязные, чужие прикосновения… под которыми были такие родные… которые тоже смывались… забывались… исчезали… как она могла их спутать – их – таких разных… как она могла… как она могла!..

– Слушай, у меня такое чувство, что все-таки ты решил жениться на мне из-за ребенка.

– А что, это плохо? – осторожно спросил Игорь.

Сегодня вечером они с Лилей побывали в ЗАГСе, где, внешне подшучивая и подсмеиваясь друг над другом, а в глубине души пребывая собранными, серьезными и какими-то даже просветленными, подали заявление.

– Ну… это неплохо… Это просто странно немного. Я бы сказала – это парадоксально. Обычно мужчины хотят иметь собственных детей, а не воспитывать чужих!

– Обычно мужчины… обычные мужчины, – пробормотал он. – И с какой стати Кирюха вдруг стала мне чужая? И что, тебя сильно волнует, что я не подпадаю под категорию обычных мужчин? Я так и обидеться могу… – иронически заметил он.

– Знаешь, иногда я смотрю на вас двоих и забываю, что Кирюха не твоя дочь, – честно призналась Лиля. – А потом… потом вспоминаю.

– А ты не вспоминай, – искренне посоветовал ей мужчина, к широкому плечу которого она сейчас прислонилась. – И вообще… Сейчас я скажу тебе то, что ты и сама, наверное, знаешь. Что однажды мы встречаем живое существо, удивительно похожее на нас самих… и вот тут главное – не пройти мимо. Притормозить. Понять, что без него твоя жизнь дальше будет неполной. И вообще, возможно, повернет не в ту сторону. Ну, кажется, меня сейчас и самого уже занесло не в ту степь… наверное, я слишком высокопарно выражаюсь…

– Нет, ты говори, говори… мне все это очень интересно!

Лиля даже привстала на локте, чтобы лучше слышать, потому что разговаривали они шепотом – совсем рядом в своей кроватке сопела четырехлетняя девочка, которая приходилась ей родной дочерью. Однако сейчас на ребенка предъявлял свои права и тот, кто лежал рядом с ней. Он тоже считал ее дочь своей собственной: пусть не по крови, но она явно была ему родной и близкой по каким-то другим параметрам… и связанной с ним какими-то еще более тесными и тонкими узами.

– Ну, как мне объяснить, чтобы тебе было понятнее? Знаешь, как говорят – собака похожа на своего хозяина. Василий хоть и не собака, но ужасно похож на меня. До этого у меня никаких животных никогда не было… а мимо него просто пройти не смог. Если честно, я его купил для одного маленького мальчика…

– С мамой которого у тебя тоже был роман? – чуть ревниво осведомилась Лиля. Это «чуть» в другом случае он, возможно, и упустил бы, но сейчас уловил очень отчетливо. Потому что рядом с этой женщиной и их крохотной девочкой все его чувства обострялись неимоверно. В такие моменты он, наверное, мог бы быть медиумом… читать мысли… двигать предметы силой взгляда.

И сейчас он очень ясно вспомнил тот самый день, когда они с Риткой Сорокиной приехали в адрес. В памяти возникли и яркий солнечный свет за окном, и липы, и воробьи, пирующие крошками творога прямо под ногами утреннего продавца… И словно вживую Игорь увидел несчастную женщину, сидящую в кухне рядом с трупом того, кто много лет издевался над ней… и она не выдержала. И тот самый портрет маленького мальчика на стене – огромные карие глаза и такой же, как у матери, взгляд – кроткий и беспомощный – он тоже вспомнил. Рита Погорелова – вот как ее звали, а мальчика – Мишка. Этот подонок, которого они никак не могут поймать, убивает женщин, чтобы они не рожали детей… таких как Мишка… как Кирюха…