Дин Кунц - Эшли Белл

Допив пиво и обдумав заданный девочкой вопрос, старик вытащил из холодильника третью жестяную банку и сказал:

– Да, мне кажется, так будет лучше, хотя да простит меня Господь, коль я ошибаюсь. Ты знаешь, что такое гипноз?

– Да. Мужчина размахивает у тебя перед глазами часами, а затем заставляет кудахтать, словно ты курица.

– Это все годится разве что для сцены. Ну, еще можно отучить таким образом человека от сигарет или сделать так, чтобы он преодолел страх к полетам. Есть другие области, где эту методику используют при лечении людей. Здесь тоже сперва надо загипнотизировать человека, чтобы трюк с забыванием удался.

– Почему?

– Когда я был под гипнозом, шаман-вудуист вложил в мою голову твердую уверенность в то, что трюк с забыванием удастся. Позже так и случилось, ведь я верил – это и произойдет. Поняла?

Девочка наморщила лобик.

– Кажется, нет.

– Ладно. В том как раз и вся прелесть: ты не должна понимать, как этого добиться, чтобы добиться.

– Этого я тоже не понимаю, – отхлебнув колы с долькой лайма, промолвила Биби.

Она старалась смотреть на него настолько же серьезно, как глядел на нее он. Пусть не думает, будто она маленькая. Она все обмозговала и приняла решение. Она представить себе не может, с какой стати ей хотеть, чтобы у нее остались эти воспоминания.

– Помоги мне, пожалуйста. Ты должен мне помочь, Капитан. Помоги мне так же, как тот цыганский вудуист помог тебе когда-то.

Некоторое время старик хранил молчание. Сегодня вечером он вообще почти не разговаривал, сам на себя не был похож. Он смотрел не на девочку, а на жестяную банку пива в своей ладони, на свечи, на свою левую руку, на два обрубка, где должны были быть его мизинец и безымянный палец.

Наконец Капитан взял один из красных стеклянных подсвечников с горящей свечой и положил ее себе на ладонь. Донышко было толстым, но свеча все равно должна была жечь ему кожу. Казалось, Капитан этого не замечает. Он смотрел на Биби. В его взгляде чувствовалось нечто такое, что, дай ей миллион лет подумать, и она все равно не смогла бы четко определить, что же это. От взгляда Капитана ей стало грустно, не просто грустно, она начала его бояться.

Он сказал ей, чтобы отодвинула стакан с кока-колой, положила руки на колени ладонями вверх и расслабилась. Добавил: все будет хорошо. Она не должна испытывать волнение. Бояться ей нечего. Он все сделает как надо. Биби нужно только вслушиваться в его голос, который постепенно становился все тише и спокойнее, вслушиваться в его голос и смотреть на пламя свечи в стеклянном подсвечнике. Надо смотреть на пламя. Нельзя отводить глаза. Надо следовать за пламенем взглядом, куда бы оно ни переместилось, и слушать его голос. Старик принялся двигать свечой взад-вперед у нее перед глазами, двигать медленно, плавно, делая рукой пассы, напоминающие движение маятника в настенных часах …

Когда Биби пришла в себя, она даже не поняла, что случилось, но Капитан сказал: предварительная часть с гипнозом успешно закончена. Теперь можно непосредственно заняться трюком с памятью. Он дал ей карточку для записей и ручку. Вместе они придумали, что написать. Она должна забыть не только то, что ползло по полу ее спальни восемь месяцев назад, но также то, как и почему оно оказалось там. Когда «петицию» составили должным образом, так, чтобы не оставалось никаких неточностей, Капитан вытащил из кухонного стола щипцы и протянул их Биби, чтобы она сама сожгла карточку.

Девочка свято верила в эффективность трюка с забыванием, в то, что это самое настоящее волшебство, оно вернет ее к нормальной жизни, а мерзкие, страшные воспоминания исчезнут из колоды карт фокусника, и, в отличие от него, она не станет их возвращать.

Биби зажала карточку для записей щипцами.

Сидевший на своем месте напротив Капитан поднял одну из свечей и протянул ей.

Дрожащее пламя доставало до высоты ободка стеклянного подсвечника.

Биби повернула щипчики так, чтобы уголок карточки был нацелен прямо на язычок пламени. Бумага загорелась.

В челюстях щипцов горящая карточка обернулась коконом, из которого рождается ярко расцвеченная бабочка огня, расправляет свои крылышки на белой плотной бумаге, что темнеет и осыпается серыми хлопьями. Бабочка как будто вот-вот собиралась вырваться на свободу, сбросить с себя остатки собственной белой камеры воскрешения, в которой покоилась в своем личиночном состоянии, и вспорхнуть в сияющем полете, но вместо этого рассы́палась на крошечные искорки.