Далия Софер - Сентябри Шираза

В дальнем конце игровой площадки дети гоняют мяч, мяч то и дело грохается о железную дверь.

— Я так и знала, — говорит Лейла. — После того как я всех допросила, никто со мной больше не водится. — Она наблюдает за игрой. Потом говорит — Наверное, это была ты.

— Что?

— Ну да, ведь это ты взяла папки. Верно? Пожалуйста, скажи правду. — Лейла умоляюще смотрит па Ширин. — Утром папа сказал, что из-за пропажи папок стражи исламской революции выгнали его. Он до того зол, что потребовал у меня список всех моих подруг. Он собирается допросить их сам.

Ну, теперь мне точно конец, думает Ширин. Если за меня возьмется отец Лейлы, он мигом все выяснит. Голова кружится, дышать трудно. Она шарит в кармане — хватает печенье в обертке, давит его.

— Да ты не волнуйся, — говорит Лейла. — Тебя я в список не включила.

Ширин смотрит вниз — ее ноги словно вросли в землю.

— Спасибо, — говорит она, не поднимая глаз.

Лейла встает, отряхивая пыль с одежды.

— Надеюсь, я поступила правильно. Ты же моя единственная подруга. Никто не приходил ко мне в гости так часто. Не пил у меня чай, не ел сыр, не предлагал моей маме помочь снести яблоки в подвал. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности. — Уходя, она говорит: — Знаешь, лучше нам не встречаться слишком часто. — И идет на другой конец площадки — стоит там одна, смотрит на игру.

Тебя я в список не включила. Ширин вертит в кармане печенье, вернее, то, что от него осталось, — печенье-то чем виновато, — крошки прилипли к руке. Она гадает, придется ли отцу Лейлы снова вернуться в морг, на самое дно мусоропровода.

В медицинском кабинете Сохейла-ханом поит Ширин чаем с мятой; Ширин смотрит в окно на двор, он уже опустел. По стеклу ползут две мухи — вот уж, небось, рады-радехоньки, что оказались в тепле. Совсем маленькой Ширин ловила мух в прозрачный полиэтиленовый пакет и наблюдала, как они умирают. Каждый день она с научным интересом отмечала, как они угасают, как замедляются их движения, как они впадают в спячку, отказавшись от борьбы. Что, если сейчас подошло время расплатиться за свою жестокость? Она смотрит, как Сохейла-ханом убирает в шкафчик пузырьки с лекарствами и думает: сколько же мелких прегрешений должен накопить человек, чтобы его покарали смертью дочери. Или смертью отца.

Трубку снимает сестра:

— Парвиз!

Стоит ему услышать ее голос, и напряжение отпускает, плечи расправляются. Он давно уже не звонил домой, и не только потому, что разговоры прослушиваются, а еще и потому, что в глубине души надеялся — родители сами позвонят, сообщат добрые вести. Но они не звонили.

— Ну, как там у вас? — он пытается перекричать помехи.

— Папа по-прежнему в разъездах. От него пока ничего.

Их с сестрой разговор перекрывает едва слышная чужая беседа.

— Но кто поймет? — спрашивает одна женщина у другой. — Зендеги хезар чарх даре , в жизни тысяча путей.

— Как вы с мамой? — спрашивает Парвиз, а сам думает, слышат ли его те двое. — Все хорошо?

— Да, — отвечает она. — Все нормально.

Он расспрашивает сестру про школу, про то, чем она занимается, про Хабибе, и она отвечает, что все в порядке. Посреди разговора он замечает, что женщин больше не слышно: может, они исчерпали тему, а может, их разъединили. Прощаясь, Ширин говорит, что целует его, и он долго не вешает трубку — слушает гудки, однообразные, как утро впереди. Сегодня ему не идти на работу, и он даже жалеет об этом. Чем еще заполнить столько пустых часов?

— Уход за спатифиллюмом несложный, — объясняет мистер Брухим молодой женщине, когда входит Парвиз. — Ему хорошо везде, много внимания он не требует.

Женщина щупает листья цветка, опасливо тычет пальцем в землю.

— Ох, даже не знаю, — говорит она. — Какой цветок ни заведу, непременно гибнет. Прямо проклятие какое-то.

Мистер Брухим смеется.

— Ну, этому не нужно много света или воды. Он как любовник, которому легко угодить: требует мало, вознаграждает сторицей.

Женщина смотрит строго:

— Мистер Брухим, — говорит она, — мне кажется, вы забываетесь.

— Да уж, еще чуть-чуть и… — говорит Парвиз, когда женщина уходит. — Я думал, она полицию вызовет. Или того хуже — ребе!

— Эти богомолки такие гонористые. Никакого чувства юмора. Чуть что, оскорбляются.

— Тем осторожнее надо с ними!

— Ох, знал бы ты, Парвиз-джан, как осточертела мне эта осторожность… Ну, так чем могу служить?

— Рохл у вас?