Петр Дедов - Светозары

Мы никогда не видели ни паровоза, ни вагонов, ни самой железной дороги, и меня, степняка, с рождения привыкшего к тишине неторопливой размеренной жизни, все это ошеломило, потрясло. Еще когда шли мы по высокой насыпи, рядом с голубыми рельсами, то, далеко не дойдя до станции, почувствовали вдруг странное вздрагивание под ногами. Еле ощутимо вздрагивала земля, будто в ее широкой груди билось огромное железное сердце. Мы oглянулись: далеко-далеко в степи, где истончались на нет голубые ниточки-рельсы, показался крошечный, похожий на игрушку, паровозик, над которым красиво развивалась кудрявая струйка дыма.

Паровозик быстро приближался, увеличивался в размерах, пыхтел все громче и сердитее, — и вот накатил на нас в страшном грохоте и лязганье железа, обдал жаром, кислой вонью каменного угля и окалины, загудел басовито и требовательно и поволок дальше извивающийся зеленый хвост вагонов.

— Вот это да-а! — в испуге и восхищении протянул Василек. — Прямо — Змей Горыныч…

Когда мы пришли на станцию, этот паровоз стоял там. Он тяжко отпыхивался, свистел и хрипел нутром, будто страдал одышкой. Весь он был потный и грязный и в самом деле казался живым существом, огнедышащим сказочным чудовищем, которое вот отдохнет только с дороги да и начнет крушить все подряд, топтать железными лапищами-колесами.

Но кроме этого на станции еще много было паровозов. Одни стояли молча, другие сердито пыхтели и фыркали, а какой-то, поменьше других, весь черный от копоти и грязи, зачем-то толкал взад-вперед вагоны с бревнами.

И все здесь было грязно, пропитано копотью и воняло жженым углем, мазутом, едким дымом. И все суетилось, лязгало, гремело, со свистом выпускало мощные струи белого пара, и было страшно, что вот-вот с какой-нибудь стороны на тебя наедут, растопчут, смешают с маслянисто-густой грязью, что под ногами.

Люди тоже бегали и суетились. Они казались жалкими, замордованными. Казалось, не они, люди, управляют этими могучими машинами, а, наоборот, машины подчинили себе людей, чувствуют себя здесь полными хозяевами…

Мне стало плохо, неуютно как-то. Я потянул за рукав Василька. Мы отправились на элеватор, к своему обозу. И мне долго чудилось, что под ногами тревожно вздрагивает земля. «Зачем это? Что это за жизнь?» — вертелось в голове. И уже смутно мерещились, складывались стихи о том, как юная девушка в белом платье и с букетом душистых цветов заблудилась на станции в бесконечной путанице рельсов и мечется между паровозами, оглушенная железным грохотом, и грязные вонючие чудовища вот-вот ее растопчут.

Зря мы с Васильком спешили на элеватор. Веренице подвод не было видно конца, очередь наша не подвинулась, а, кажется, стала еще дальше. И уже вечерело, и все походило на то, что нам придется ночевать на пыльном пустыре, под открытым небом. Еще погодка, слава богу, миловала нас: сухо и сравнительно тепло для конца-то сентября. Но все равно, — ночевать почти в черте города, где ни лошадей покормить, ни себе пожрать приготовить, — удовольствия мало.

Сенька Палкин, старшой наш, нервничал больше всех нас. Мы понимали его: как же, первый раз в жизни такое серьезное дело доверили — и на тебе! А вдруг ночью дождь? Промокнет в мешках пшеница? Тогда без разговору заворачивай оглобли и поняй домой: здравствуй, товарищ Живчик! На кого ты надеялся, на кого рассчитывал, тот некудышнее последней бабы оказался…

Сенька рвал и метал. Он носился вдоль длиннющей очереди груженных хлебом подвод, — с кем-то ругался, с кем-то договаривался, кого-то просил, кому-то угрожал. Где-то набегал, схлопотал фонарь под левым глазом, но это еще больше его раззадорило: он весь снял разбойным молодечеством, как тогда, во время пляски на сабантуе, и уже в открытую подмигивал Тамарке ястребиным цепким глазом, а та отворачивалась и краснела.

Сенька был в родной стихни, Сенька был в ударе, и все мы поверили, что он умрет, а своего добьется, что мы обязательно сдадим сегодня зерно и покатим восвояси.

И точно: вскоре Сенька прилетел откуда-то и зашипел, бешено вращая закровенелыми белками глаз:

— Выворачивай подводы!.. В голову очереди!.. К весам!..

Мы двинулись вдоль вереницы вперед. Лошадей вели под уздцы. Сначала на нас глядели с удивлением, потом из очереди послышались крики:

— Эй, куда?!

— Куда прешь? Осади!

— Почему без очереди?!

— Быстрей! Погоняй! Мать-перемать!! — со свистом шипел Сенька.

Но ропот возмущения, что покатился в голову очереди, опередил нас. Добрая дюжина мужиков преградила нам дорогу: