Петр Дедов - Светозары

— Ковой-то бог принес? — спросил мужик, как оказалось, хозяин, и пробежал по каждому из нас своими глазками, словно солнечными зайчиками.

Он узнал Сеньку, выставил вперед растопыренные руки, — то ли обнять хотел, то ли оттолкнуть:

— Здорово живешь, Семен Сидорович! Проходи, гостем будешь.

— Я не один, — Сенька кивнул на нас. — С обозом мы, на элеватор.

— Дак и што за беда?! — не раздумывая, выпалил хозяин. — Эвон скока в деревне изб, в любую нехай стучатся!

— Нам бы всем вместе… Я за главного у них, — кажется, даже Сенька смутился.

— Ну, рази что на улице во дворе переночуют, — соображал вслух его дядя.

— Заколеют! Ночи вон каки стылые, а одежонка на их… Ей от холода укрыться, как тому цыгану от дождя под бороной…

— Ну, рази што… — хозяин неохотно пошел отпирать высоченные ворота.

Улучив момент, я подошел к нему и стал спрашивать, сбиваясь от волнения:

— Дяденька, вы не помните? Как раз в Новый год перед самой войной… Человека тут нашли… Замерзал. Доярки ваши на озере увидали…

Ртутные глазки хозяина закатились под квадратный лоб: видно, так он вспоминал. Потом он с любопытством стал рассматривать меня с ног до головы, спросил:

— Твой отец, что ли ча?

— Отец.

— Павел Прокосов?

— Ага.

— Дак мы с им на Финской вместе воевали! Здоров был, чертяка, как ведмедь, тока нервенный… Единожды чуть было ротного командира не застрелил за каку-то несправедливость. Врачи признали — нервенный, а то бы досталось ему на фунт орехов! Это уж как пить дать… А вот как замерзал, да как подобрали его здесь — не скажу, не видел. Слышать — слышал, а сам не видел. В отлучке был… А ты у Агафьи, жинки моей, попытай. Она вместях с другими доярками и увидела его на озере…

Но и Агафья, большеротая, худая, как вяленая щука, женщина, тоже ничего путного не могла рассказать.

— Времечка-то скока прошло! — вздохнула она. — Без малого пять годочков. Все туманиться уже стало… Помню тока — когда подъехали мы к нему на санях, — он все ползет и ползет по льду, а сам на одном месте. Сознания-то уж не было, лицо побил об лед — мясо одно с кровью и снегом смерзлось. Руки-ноги застыли, не гнутся, ворот расстегнут, рубаха на груди порвана, а грудь черная, как чугун… А он все ползет и ползет. И на сани его положили, — тяжел, помню, был, как покойник, — дак он и на санях все полз, руками и ногами эдак вот загребал… Вот какая сила человеку была дадена…

Я спросил, где находится то озеро, и направился к нему. Озеро было сразу за селом, на ближнем берегу его виднелись скотные дворы, огромные кучи навоза, оттуда тянуло тошнотным запахом прели и плесени. Берега поросли невысоким камышом, резучей травой бужуром, неувядаемой, даже осенью зеленой, как лук, осокой.

Солнце село, на западе розовела широкая степная заря, а остальная часть неба казалась зеленой. И озерная вода была темно-зеленой, лишь полосы топкой ряби от еле ощутимого ветерка словно струились розоватой чешуею.

Я сел на пологом бережку, поросшем бордовой, хрусткой под ногою, верблюжьей травой. Здесь, вдали от скотных дворов, пресно пахло мокрым камышом и сырой рыбою. Вдали чернела лодка с одиноким гребцом — рыбаком или охотником.

Я старался представить зиму, синий озерный лед, жесткое шуршание заслеженных камышей. Старался представить отца, ползущего по льду. И не мог… Стал забываться его облик, «туманиться», — как сказала Агафья. Мне было грустно до слез. «Что же это, — думал я, — пройдет еще немного лет, и отец совсем забудется, исчезнет из памяти даже у меня, у его сына. А что уж говорить о чужих людях?.. И совсем-совсем позабудется, сотрется, будто и не жил никогда человек на земле. Так кто же тогда такой безжалостный и жестокий затевает появление человека на свет, даст ему жизнь только затем, чтобы снова отнять ее и упрятать человека в вечную тьму и забвение? Зачем все это? Или кому-то нужно просто для забавы?.. Ну хорошо, отца я еще ощущаю как-то в себе, советуюсь с ним, хочу его чувствовать. Но ведь пройдет совсем немного времени…»

Стало быстро темнеть, как-то незаметно и враз высыпали на небе звезды и так ярко и остро отразились в тихом озере, что казалось, упали в воду. «Звезды упали в воду — быть скоро снегу», — гласит народная примета…

Никаких особых «завихрений» у Сенькиного дяди я не заметил. Человек как человек. Но, может быть, когда Сенька предупреждал нас, что дядя его «с приветом», может, он имел в виду его неслыханную скупость? Таких жадных людей я еще не встречал. Хозяева даже чаем нас не напоили. И когда мы во дворе, в потемках, давились всухомятку кусками черного хлеба, супруги вдвоем ужинали в летней кухне, — оттуда по всей усадьбе растекался аромат картошки, тушенной с мясом.