Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

С угрюмым барменом шутки плохи.

— «Гленфиддих»? — неуверенно спрашивает Куган.

— «Джим Бим», — отвечает бармен, и Куган покупает всю бутылку, чтобы хоть немного его задобрить.

Бутылка и два щербатых стакана на липком, в кругах от пива, столе. Кончились студенческие хиханьки. Время легкомысленного пива позади. Пора пить по-серьезному, когда человек выползает из собственного фундамента и тихо исчезает без следа. Следуя ритуалу, Куган парится в пальто, исходя бурбоном и потом.

— Ты меня ненавидишь, да, Клинк?

Его помертвевший взгляд. Убийственное дыхание над столом.

— Нет же, — возражает Нельсон. — Правда.

Правда и другое: он не хочет, чтобы Куган учил его дочерей. Далекий звон в голове.

— Правда, — говорит Куган почти без акцента, — это знатно.

Он разражается скрипучим смехом и замолкает, только опрокинув в глотку стакан.

Нельсон поднимает бутылку, чтобы налить себе, Кугану, обоим, но горлышко бутылки все поворачивается и поворачивается. Наконец бутылка со звоном встречает щербатый ободок, бурбон льется, частью — в стакан.

— Ты меня ненавидишь, — упорствует Куган, — поэтому ты и здесь, изначально. Такова твоя натура, как сказала скорпиону лягушка. Не только твоя, Клинк, но и всей вашей никчемной иезуитской своры. Придурков. Паразитов. Попов. Кретинов. Кррритиков.

Куган заходится в приступе кашля. В мозгу у Нельсона кто-то маленький сидит за зеленоватым экраном эхолота, который ритмично попискивает: дзынь… дзынь… дзынь… Ему надо было еще тогда, у киоска, взять поэта за руку и сказать ему, как мужчина мужчине… Что? Что-то на мгновение всплывает и тут же вновь уходит на дно.

— Все началось с Платона, — надрывается Куган, — я хочу сказать, ненависть к поэтам. Это он подводил нас к границе своего малипусенького государства и говорил: уебывайте. Если, конечно, мы не пишем гимны богам и хвалебные песни великим людям. А иначе вали отсюда, приятель.

Дзынь! Эхо? Что-то на глубине.

— Никто больше не верит Платону, — уверяет Нельсон. Глотка у него горит. Какая сволочь сказала, что бурбон пьется легко? — Он фалло… фалло…

Нельсон тянется к бутылке и промахивается.

— Но ты ведь по-прежнему читаешь старого ублюдка, да? Это все тот же дебильный довод, только вы обслюнявили его новым жаргоном. Стихи не могут быть стихами, они должны воспитывать, возвышать.

Они должны выставлять готтентотов в наиболее хрено-приятном свете. Трансгрессировать гегемонизирующий блядодискурс. Другими словами, должны все, — кричит Куган, — кроме того, что они могут на самом деле.

Свирепый бармен поворачивается на крик, но Куган, сдувшись, оседает на скамейке.

— Истина и красота, Клинк. Истина и красота. Все остальное — наклейки на бамперы.

Куган поднимает бутыль и смотрит на просвет, сколько еще осталось. Поднимает к желтушному свету стакан, безошибочно целит бутылкой.

— Грязный старикашка Платон, — бормочет он, хихикая, как школьник. — Ему бы это понравилось, старому содомиту.

Дзынь! Что-то! Всплывает!

— За старого содомита. — Нельсон поднимает стакан, пытаясь сменить тему.

Куган не слушает, крутит бутылку на просвет — доктор Джекилл, подбирающий дозу снадобья.

— Я ваш ручной поэт, — говорит он, — ваш пленный художник. Старый Эзра был последний поэт на воле, и вы засадили его в клетку. После этого мы усвоили урок, выбрали себе по уютной клетке и отдали вам ключи. В обмен на что? Бессрочный контракт и двухмесячный летний отпуск.

Он выпивает одним махом. Морщится. В глазах слезы.

Дзынь! Дзынь! Дзынь! — пищит эхолот. Слова Кутана его включили. Нельсон замечает что-то в волнах. Паунд. Куган помянул старого антисемита Эзру Паунда.

— Раньше чистые продукты Америки сходили с ума. — Куган икает. — Теперь они заседают в комитетах.

Не забыть бы, думает Нельсон, трезвея, его шуточку про старого содомита Платона.

— Один из членов комитета сказал, что я поэт второго ряда. — Пьяные глаза смотрят через янтарное стекло. — Мне в лицо! — ревет Куган, грохая стаканом по столу. Бурбон брызжет во все стороны.

Бутылка и стакан Нельсона подпрыгивают, как народные танцоры в сабо.

Эгей! Фонтан на горизонте! Белый кит на траверзе! Нельсон вжимается в сиденье, трезвея еще на четверть дюйма. Детина-бармен с железобетонным лицом выходит из-за стойки. Мятые личности даже не оборачиваются.

— Вы двое. — Бармен сжимает в руках тряпку, как будто душит цыпленка. — Вон.

Куган выскальзывает из-за столика и тянется к бутылке. Бармен перехватывает его запястье и давит, пока Куган не разжимает пальцы.