Джеймс Хайнс - Рассказ лектора

Автобус остановился перед университетской больницей, от толчка пассажиров бросило вперед. Мужчина в пальто всем телом навалился на Нельсона. Нельсон сморщился и поменял руки на поручне. Палец дергало. Вошли еще человек десять. Это была последняя остановка перед длинной тряской дорогой вокруг озера и в гору к семейным домикам. Автобус тронулся, все снова попадали друг на друга.

По праву он должен думать о Вейссмане с обидой — когда тот последний раз ездил в переполненном автобусе? — но вместо этого Нельсону представились восьмидесятые, когда на глазах у Вейссмана аспиранты и младшие коллеги сбивались в плотную стаю. Его книги и статьи по-прежнему выходили, однако уже не в таких престижных журналах и университетских издательствах. Он начал пить. Как-то, стоя в дверях конференц-зала, профессор обвел собравшихся пьяным взглядом и сказал скучающему молодому коллеге: «Знаете, я думаю, что спал со всеми женщинами в этой комнате». Коллега с отвращением отвернулся. Заявление прозвучало жалко, и не только потому, что было сексистским и малодушным; просто Вейссман сказал неправду. Молодые сотрудницы записались в пуританки, более не нуждаясь в его отеческих уроках. Раза два он чудом избежал обвинений в сексуальных домогательствах и из героя-любовника превратился в актера на характерные роли. Лицо обрюзгло, на старательно наманикюренных руках проступили пигментные пятна. Волосы по-прежнему лежали волной, но уже не черной, а желтовато-белой.

(Автобус, раскачиваясь из стороны в сторону, мчался по берегу озера. Нельсон отгонял картину чудовищной азиатской катастрофы — автобус проламывает бетонный парапет, в переполненный салон хлещет вода, его раздувшееся тело, лицом вниз, всплывает в озере. Мужчина сзади засопел и сильнее придавил Нельсона.)

Однако через несколько лет отчаяния Вейссман воспрял. Теперь он боролся не просто за свою научную репутацию; за неимением других кандидатур он стал единственным защитником литературы и повел агрессивную контратаку за спасение классики. В ожидании своего часа Вейссман собрал административных сотрудников, не заинтересованных в Новом Порядке — куратора младших курсов, председателя комиссии по научной этике, — и сколотил из них мощную фракцию. Главную победу он одержал, встав во главе факультетского стипендиального фонда, умирающей организации, которую он возродил, собирая пожертвования с консервативных бизнесменов — сосисочных магнатов и богатых сыроваров — под лозунгом сохранения западной цивилизации. Тем временем он спрятал свою гордость в карман, смирился с тем, что самую талантливую молодежь увлекают вульгарные прелести постмодернизма, и начал охоту на аспирантов и молодых коллег из консервативных колледжей и заштатных государственных вузов, шерстя списки диссертаций в поисках возможных единомышленников. Пусть это не лучшие умы поколения, но ведь и цель — не научный прорыв, а сохранение культурной традиции от Платона до Нормана Мейлера. Им предстояло стать новыми ирландскими монахами, быть может, полуграмотными и неотесанными, зато готовыми любой ценой сохранить доставшееся им сокровище.

Нельсон был одним из них — невзрачной краснеющей девственницей, соблазненной богом в обличье быка. К тому времени Вейссман научился держаться подальше от студенток, но дар убеждения не утратил, и Нельсон согласился на трехлетнюю стажировку без каких-либо гарантий на будущее.

— Речь не о нашем с вами профессиональном выживании, — сказал Вейссман, предлагая Нельсону стажировку. Они медленно шли по площади, и Нельсон старался уважительно смотреть на нового босса, хотя и видел взгляды студентов, недоумевающих, чего это пожилой красавец кипятится на людях.

— Они хотят учить наших детей, что самолет изобрели африканцы! — кричал Вейссман, брызгая слюной. — Я вас спрашиваю, кто зулусский Толстой? Покажите мне готтентотского Шекспира, и я включу его в хрестоматию!

Бриджит с самого начала была настроена скептически; Нельсон убедил ее, что это, конечно, рулетка, но в случае успеха ему обеспечена блестящая карьера в одном из лучших учебных заведений страны. Не сказал он другого: стажировка в Мидвесте как нельзя отвечала его мечте пролить бальзам и вразумление на враждующие стороны, пока представители черной, лесбийской и гей-критики гогочут над Александром Попом, а шестидесятилетние белые мужчины чувствуют себя загнанной черной рабыней из «Любимой» [76]. Другими словами, в мире его мечты не было места для обиды, с одной стороны, и для чувства вины — с другой. Он сам понимал, что это любимая фантазия белого либерала, но можно же просто помечтать о факультете, где все относятся друг к другу по-человечески?