— Нет, нет, я уже решила. Прошу, не прогоняйте… Я с ним поклялась рядом быть, и вам помогать тут буду. Вы же святой…
— Ну какой уж святой, тоже скажете… — монах улыбнулся. — Я-то сам в монастырь незадолго до Погружения попал, а до этого в обсерватории работал, звезды наблюдал… А потом, когда ни науки не стало, ни веры, и пришел сюда. Наши целыми лабораториями тогда в монастырь уходили. Так что смотрите сами. И потом… — Монах откашлялся в кулак. — …обитель у нас все-таки мужская…
— Но если у вас разные животные уживаются друг с другом и с людьми, то…
— …то и мы, дай Бог, уживемся, — закончил за нее монах и поднялся. — Покреститесь. Имя новое получите, «Тварь» больно неуклюже звучит. Хотя, все мы твари Божьи. Идемте, сейчас отец настоятель будет говорить.
— Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня! — Отец-настоятель оглядел бледные от многолетней жизни под водой лица братии и продолжил чтение: — Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук; но теперь — ваше время и власть тьмы. — Монахи молчали. Приторно и душно пахли лилии, непонятно откуда взявшиеся в подводном монастыре. Всхлипывала Тварь. — Который год клубится и властвует тьма. Который год людей заставляют подражать животным, червям, насекомым. Который год распродают остатки того, что еще не распродано, закупая взамен приспособления для новых своих конкурсов или бесконечные мандарины — это вместо того, чтобы выращивать сады, поднимать гниющие, брошенные деревни… Который год людей оглупляют, внушая, что они — Центр мира, в то время как они — его окраина, что они победители, тогда как они — хуже побежденных… Отнимают детей у матерей, дрессируя их, как животных; отрывают мужей у жен, изобретя вместо любви — «диффузию», а попросту — обычный блуд! Многое могу сказать, братья мои… — Заметив лицо Твари, добавил: —…и сестры! Но хотел бы напомнить вам одно из слов отца Агафангела… Вы все помните эти слова. Перед тем утром, когда язычница со сворою бандитов, изображавших собою собак, ворвалась в нашу обитель, мы все спросили отца Агафангела: когда окончится власть тьмы? И вы помните его ответ: «Когда трое из тех, кто победит в их конкурсах красоты, принесут себя в добровольную жертву…» Братья и сестра наша Тварь! Новопреставленный раб Божий первым принес себя в добровольную жертву. Двадцать лет мы дожидались этой жертвы… Сколько ждать еще две — не знаем, но будем молиться. Горячо и искренне молиться о конце власти тьмы! О начале царства света…
В огромных окнах, медленно покачиваясь, проплывала стая серебристых рыб.
Солнце подожгло снег, и он плавился так, что болели глаза, и приступы счастья, будто приступы дурноты, проносились по телу.
Обезьяна протер слезящиеся глаза и посмотрел вдаль.
Белое тающее поле легло до самого горизонта, где-то уже пробивались пятна весенней земли. Облака, отчетливые, как едва тронутый резцом мрамор, белели в небе. Само небо казалось таким безбрежным, что у Обезьяны сладко загудело в голове.
Над полем пролетело маленькое существо с крыльями и что-то прокричало. Обезьяна догадался: это, наверное, ПТИЦА. Он уже встречал несколько таких ПТИЦ за последние пару дней. Он хотел с ними поближе познакомиться, но каждый раз, когда он протягивал к ним руку, существа улетали.
Пролетев над полем, птица исчезла. Растворилась в пространстве, как теплая пушистая капля. Чтобы потом, сконденсировавшись, снова слететь с ветвей и прошуметь у самого уха.
Обезьяна спустился с пригорка и остановился. Сощурился. Вдали темнели какие-то здания, которые он вначале принял за деревья. Наверное, это и были Окраины мира, к которым он шел уже несколько дней. Вначале хромая, потом все быстрее и свободнее.
Подошел вплотную к полю. Это было уже третье минное поле.
Два других он прошел, нервно шевеля ноздрями, вдыхая воздух с примесью металла. Чем больше он отдалялся от Центра мира, тем слабее становилось обоняние. Даже свежий запах умирающего снега как-то потускнел; даже запах мокрой земли уже не царапал ноздри, а лишь слегка щекотал. Запах металла и взрывчатки вообще почти не прочитывался. Только где-то в серых водах подсознания — быстрой тревожной тенью.
Обезьяна вдохнул воздух поглубже и покатал его немного в носоглотке. Да, кажется, вот первая мина…
Он быстро заглатывал остатки провизии, прихваченной в день побега в одном из разгромленных магазинов. «В конце концов, — думал Обезьяна, — Старлаб там меня уже заждался, а сверхчеловек не должен заставлять своего друга ждать…»
Читать дальше