Ольга Карпович - Малая Бронная

– Нет, – покачала головой я.

– Будешь, значит, сто двадцать пятой любовницей? Не унизительно?

– Любовница – от слова «любовь»! – отрезала я. – Что же тут унизительного?

– Он попользуется тобой и выбросит, когда надоест. Вот увидишь! – злорадно предсказал он.

– Андрюша, не надо злиться, тебе не идет, – вздохнула я.

Мне было очень хорошо тогда и не хотелось никому делать больно. Хотелось, чтобы все примирились с неизбежностью, улыбнулись и простили друг друга. Этакий гнилой либерализм, сопливая утопия, но мне тогда отчего-то казалось, что это могло бы стать замечательным финалом.

Эти несколько дней, когда не шли съемки, напоминали самый настоящий медовый месяц. Авалов был спокойным, веселым, нежным. Он не думал о картине, принадлежал только мне. И казалось, что ничего больше не нужно в жизни, только гулять вот так с ним, рука об руку, по зеленым равнинам, окаймленным вдали отливающими на солнце всеми цветами радуги заснеженными вершинами. Только делить простой обед – лепешки и тушеные овощи. Только говорить ни о чем. Это тихое счастье, правда, совсем не вписывалось в мою прежнюю концепцию бессмертного творческого союза, но было все равно. Кому нужно все это – вдохновенные порывы, ошеломляющие прозрения, – когда есть просто жизнь? Солнце, бескрайнее небо, самый чистый на свете и пьянящий воздух?

Как-то вечером, когда мы после очередной вылазки на природу, смеясь и болтая чепуху, подходили к отелю, навстречу выскочил возбужденный, розовощекий Грибников.

– Он дает деньги, дает деньги! – вопил он, тряся Авалова за руку. – Америкос согласен вложиться в картину!

– Вернулись? – тут же деловито нахмурился Руслан.

– Ага! Завтра он перечислит на счет… – вещал ошалевший от радости Гриб.

На крыльцо, опираясь на костыли, выплыл уже где-то поддавший Поливанов.

– Видали? – он потряс перед нами загипсованной левой ногой. – Может, мне пока капитана Сильвера сыграть, а, Руслан Георгиевич?

– Что с тобой было? Серьезный перелом? – спросила я.

– Ну так, трещина в какой-то там кости. Их хрен поймешь, бормочут что-то, узкоглазики, – беспечно ответил Сережа.

– А какой прогноз? Долго гипс носить? Хромать потом не будешь? – не отставала я.

– Ну-ка, покажи поближе, – прервал меня Авалов и, сдвинув брови, уставился на гипс. – Придется большой сапог где-то раздобыть, чтоб на твою культю налез. Ну ладно, это мы достанем. Тогда в тех сценах, где быстрое движение, тебя Андрей подменять будет. А на крупных планах ногу будет не видно.

И я поняла, что мое время миновало, Аваловым уже снова завладела его «пламенная страсть», не имеющая, к сожалению, никакого отношения к страсти любовной.

В холле гостиницы спорили о чем-то на разных языках Артур и Люся. Вид у Артура был довольный, победительный. Кажется, в Лхасе ему удалось-таки покорить Люсино нежное сердце, поняла я. Теперь же, с возвращением, между влюбленными снова возникли разногласия.

– Марина, – обернулась ко мне Люся. – Объясни ему, что я не хочу переезжать в его отель. Как мне оттуда на съемки каждое утро ездить? Мне здесь, с вами удобнее. Он прямо как ребенок, ничего не хочет понимать!

Я перевела Артуру ее слова, и тот, обиженно насупившись, пожал плечами:

– Я буду возить ее на съемки, нет проблем. Почему она не хочет, Марина? В Лхасе все было хорошо, и вдруг…

– Понимаешь, – объяснила я, – для съемочного процесса полезно, когда все варятся в одном котле. А вдруг Авалова ночью посетит гениальная идея, и он захочет внести в образ Ингрид Вальтер какие-нибудь нюансы? Как тогда связаться с Люсей? Вызывать ее на такси? Ждать до утра? Так к утру великая мысль может от него уже уйти…

– Вы ненормальные люди, – раздраженно махнул рукой Артур. – Это кино… Я не понимаю…

Ночью какой-то шум разбудил меня. Я села на постели, вслушиваясь в раздававшиеся из коридора приглушенные хрюкающие звуки. Этот придурок Славик, должно быть, опять напоил пивом минипига Петруччо и выпустил бедное животное шататься по отелю. Что за идиот!

Я встала, накинула халат и выглянула в коридор. Долго не могла ничего различить в сумраке, пошла на звук и едва не наступила на скорчившуюся в темном углу коридора Люсю.

– Господи, Люсенька, что с тобой?

Я присела на корточки, попыталась оторвать от ее лица стиснутые руки. Девушка судорожно всхлипывала, мотая головой из стороны в сторону.