Ольга Карпович - Малая Бронная

– Узнаете? – тыкала она наманикюренным пальчиком в черно-белую, размытую фотографию.

– Неужели Высоцкий? – ахала я.

– Угу, он самый, – довольно кивала она. – А вот здесь, в углу, это я, видите? Мы были знакомы с Владимиром Семеновичем. Честно сказать, – она наклонилась ко мне, обдав запахом пудры и старых, уже начавших прокисать духов, – у нас с ним завязался бурный роман. Влюбился в меня, как мальчик, можете себе представить? Только это между нами, – она таинственно улыбнулась и приложила к губам палец.

Я твердо пообещала, что эту сомнительную тайну унесу с собой в могилу. Листала плотные картонные страницы, разглядывала старые снимки, аккуратно помещенные под пластиковые уголки.

– Это Инна, моя подруга и бывшая соседка по квартире, – рассказывала Вероника. – Интересная была женщина, директор комиссионного магазина. В те времена представляете, что это значило?

– Строгая какая, сразу видно, начальник, – поддакивала я. – А это кто?

Я указала на фотографию, где на фоне новогодней елки молодая Вероника обнимала какого-то светловолосого красавца с бравой военной выправкой. Кавалер, сурово глядя в объектив, железной ручищей прижимал ее к себе, очень счастливую, беспечно смеющуюся.

Собеседница заморгала глазами, на густо накрашенных ресницах повисла темная капля. Вероника Константиновна аккуратно сняла ее ногтем, высморкалась в батистовый платочек.

– Проклятый коньяк. Становлюсь старой сентиментальной калошей, – смущенно извинилась она. – Это, Мариночка, Костин отец, Володя. Он, к сожалению, очень рано ушел, погиб, совсем молодым. До Костиного рождения шести месяцев не дожил. Я и Костю хотела назвать в его честь, Володей, но побоялась. Знаете, всегда была суеверной, а тут такая трагедия… Не знаю, все-таки плохая энергетика многое значит, как вы думаете?

Я, завзятая материалистка, едва сдержалась, чтоб не хмыкнуть скептически, ответила нейтрально:

– Не знаю, наверное, вы правы. А что за трагическая история? – и насторожилась, как сеттер, почуявший дичь.

Пробивавшееся сквозь низкие ветки разлапистых фруктовых деревьев солнце светлыми узорами ложилось в дорожную пыль. Набегавший изредка ветерок приносил запахи речной воды, выжженной июльской жарой травы и щедрой плодородной земли с поля за деревней. Инка отерла тыльной стороной ладони капельки пота, собиравшиеся на переносице, между бровями, закинула за плечо авоську – бабка послала ее в магазин за сахаром, затевала варить варенье.

Вдруг что-то больно ударило Инку между лопаток. Она ойкнула, обернулась. В пыли валялся плоский некрупный камень. Девочка прищурилась, различила в густой листве ухмыляющуюся рожу соседского Богдана.

– А ну пошел отсюда! – выкрикнула она.

– Тю, москалька, шо ты мне сделаешь? – осклабился Богдан и заорал: – Эй, ребя, сюда!

И вот уже сбежались со всех сторон местные, деревенские мальчишки, загорелые, обросшие за лето вылинявшими патлами, в разодранных на коленях штанах. Они окружили ее, толкали, больно щипали, улюлюкали:

– Москалька, ты шо такая тощая? Бабка Нюра тебя не кормит?

Инка рванулась в сторону, подобрала с земли палку и замахнулась на обидчиков:

– Только троньте, я вас так отхожу!

– Бачьте, пацаны, она дерется, – заржал Федька, пытаясь выкрутить ей руку.

Инка яростно отбивалась, стараясь не замечать вскипающих в уголках глаз слез. Только не струсить, не проявить слабость, тогда – все, можно считать, ее победили, сломили. И она никогда уже не сможет смотреть на этих деревенских остолопов гордо и презрительно. Ни за что не сдаваться, как бы ни было страшно и больно! Из последних сил она, размахнувшись, огрела Федьку по уху свободной рукой. Тот, охнув, все-таки выдрал палку из ее рук. Обезоруженная, тяжело дыша, она отступала к покосившемуся забору.

– А ну стоять! – гаркнули вдруг откуда-то сверху, и с высившейся за забором корявой вишни кубарем скатился старший брат Володька.

– Ну что, смелые, да? Всей толпой на девчонку! А со мной никто не хочет помериться силой? Что, струсили, говнюки, а?

Володя, слишком рослый, слишком плечистый для своих четырнадцати, внушил мальчишкам страх и уважение. Желающих вступить с ним в схватку не нашлось. Кое-кто сразу же дал деру, остальные уныло переминались с ноги на ногу.