Эдвард Резерфорд - Ирландия

– Похоже на целый город, – заметила она.

– Это и есть город, – ответил Моран. – И святилище. Так что этой ночью будете спать спокойно, – добавил он, довольный произведенным впечатлением. – Знаешь, он почти такой же большой, как Дифлин.

И с удовольствием представил, как покажет все своей семье, пока еще не стемнело.

Однако не успели они проехать и сотни ярдов, как услышали позади стук копыт и, обернувшись, увидели человека в плаще, бледного как призрак; его конь был в мыле, но всадник все же обогнал их, мчась к монастырю. Он едва заметил путников, но когда Моран прокричал ему вслед: «Что случилось?» – повернул голову и крикнул в ответ:

– Мы проиграли! Бриан Бору разбил нас. Он уже идет в Дифлин!

В помещении было тихо. Согнувшиеся над столами монахи в шерстяных рясах напоминали пять гигантских мышей, которые пытаются зарыться в лежащие перед ними пергаменты.

Лучший пергамент делали из шкур новорожденных ягнят. Сначала шкуру промывали, удаляли с нее волосы и вымачивали в экскрементах или известковом растворе, а потом скребли острым ножом. Повседневные документы и счета записывались на обычных коровьих шкурах. Коров на острове было в избытке, и стоили они дешево. Но для переписывания священных текстов вроде Евангелия годился только велень, самый тонкий и самый дорогой пергамент. И здесь, в скриптории большого Келлского монастыря, могли его себе позволить.

Поглядывая на белые хлопья снега за окном, Осгар продолжал быстро и легко выводить буквы, одну за одной; в тишине слышался легкий скрип пера. Прошло уже почти два месяца, как он приехал в Келлс, скоро придется уезжать.

Но пока он еще здесь. И как бы он хотел здесь задержаться. Осгар поднял голову и посмотрел на снег за окном. Утром погода резко испортилась, словно сама природа отозвалась на известия о событиях прошлой ночи. Однако вовсе не снег беспокоил брата Осгара, а человек, который ждал его снаружи. Может, и хорошо, что начался снегопад. Если Осгар просидит в скриптории до тех пор, пока колокол не позовет на молитву, он сможет ускользнуть незамеченным. По крайней мере, он очень на это надеялся.

Последние десять лет изменили его. В волосах уже поблескивала седина, на благородном лице, полном спокойного достоинства, проступили горькие складки.

Взгляд Осгара вернулся к работе. Бледно-желтый пергамент был аккуратно расчерчен на строки. Осгар обмакнул перо в чернила. Большинство переписчиков пользовались гусиными или лебедиными перьями, но он предпочитал тростниковые и всегда носил с собой несколько запасных стебельков камыша, который нарезал возле озера в Глендалохе. Чернила были двух сортов: либо коричневатые, изготовленные из чернильных «орешков» и железного купороса, либо угольно-черные – из остролиста.

Осгар был искусным писцом. Он прекрасно владел четким округлым почерком ирландских монахов и мог копировать почти пятьдесят строк в час. Работая по шесть часов в день, что было безусловным пределом в короткие зимние дни, потому что хорошему писцу необходим именно дневной свет, он уже почти закончил переписывать книгу Евангелий, ради которой и пришел сюда. Еще день – и работа будет завершена.

Отложив перо, он потянулся, чтобы хоть немного размять мышцы. Лишь непосвященные думают, что переписчики работают только рукой, на самом деле участвует все тело, и каждый, кто хоть раз пробовал, знает это. Тяжесть охватывает и руки, и спину, и даже ноги.

После короткой передышки Осгар вернулся к работе. Еще дюжина строк, еще четверть часа молчания. Потом он снова поднял голову. Поймав его взгляд, один из монахов кивнул. Свет уже угасал; пора было прекращать работу. Осгар начал вытирать перо.

Рядом на полу лежали два мешка. В одном был маленький рукописный текст из Пятикнижия. Псалмы, разумеется, он знал наизусть. Были еще две небольшие благочестивые книги, которые он любил всегда носить с собой. Во втором мешке хранились принадлежности для письма и еще одна вещица. Именно ее-то и сжал в кулаке Осгар, когда сунул руку в мешок.

Ни одна живая душа не знала о его тайном грехе. Даже на исповеди он никогда не говорил об этом. Хотя сотни раз признавался в грехе похоти и даже гордился этими признаниями, хотя гордость, конечно, тоже грех. И все же, разве утайка секрета не была даже отчасти хуже того, что он так много раз повторял? Есть ли что-нибудь еще, каждый раз спрашивал исповедник. Нет, отвечал он. Лгал. Сотни раз лгал. Однако он не собирался признаваться в своем секрете по той простой причине, что рассказать означало бы расстаться с ним. А этого он не хотел. Ведь это был его талисман. Кольцо Килинн.