В. Строгальщиков - Слой 3

– А разве мы другие? – пропел Луньков с издевательским недоумением.

– Нас хотели сделать такими, – сказал Берестов. – Но мы другие. И мы еще докажем миру, как он жестоко ошибался в нас.

– Изволите кофе? – возник за спиною Евсеев, и на сей раз Виктор Александрович был весьма недоволен этим лакейским вмешательством.

– Ну хорошо, – сказал он, тут же забыв про Евсеева. – А что дальше? Где же тот путь, тот спасительный выход, о котором вы ранее обмолвились?

Берестов потер двумя пальцами переносицу, отчего очки слегка запрыгали на его длинном унылом носу.

– Русский человек, – сказал он, – от природы доверчив, романтичен и религиозен. Религиозен не в плане исправного соблюдения церковных уложений и догм, здесь к нему масса претензий, а в категории духовной потребности некоего высшего судии, высшего смысла существования. Он задыхается в грязно-болтливой атмосфере чуждого ему парламентаризма, он не приемлет сердцем волчьи законы рыночной экономики. Русские хотят жить в некой волшебной державе, во главе которой стоит мудрый и добрый властитель, ниспосланный свыше, а вокруг него – лучшие люди страны: герои, творцы и мыслители, для коих превыше всего честь и служенье народу.

– Да ладно вам, Иван Алексеевич! – сказал Слесаренко. – Это же старая сказка, старая добрая формула: «православие–самодержавие–народность». И где вы возьмете царя? Поменяете лужковскую кепку на шапку Мономаха? Или призовете кого-то из заграничных третьесортных Романовых? Вас же просто засмеют. И господин Луньков один из первых.

– Но вы же знаете, сударь мой, – без улыбки произнес Берестов, – кто у нас всегда смеется хорошо.

Виденье было мне, – гуслярским тоном загудел Луньков, – явилися вдруг Минин и Пожарский...

– ...и повлекли несчастного на дыбу! – закончил фразу Геннадий Аркадьевич и потянулся к горлу депутата. «Шуты», – подумал Слесаренко, взглянул на молчавшего Берестова и вздрогнул, прочтя за стеклами очков то же самое притворное слово.

Он почувствовал нарастающее неудобство: весь день что-то пил, глотал, прихлебывал, – и в облегченьи пополам с неловкостью встал, извинился и покинул гостиную. Можно было воспользоваться туалетом в прихожей, совсем рядом, несколько шагов, но Виктор Александрович решил пойти к себе, туда, на «половину»: надо было разобраться в мыслях.

Ну хорошо, думал он, этот Берестов мне понятен. По меньшей мере, верен себе и не меняет убеждений: нечто похожее на сегодняшнюю лекцию Слесаренко уже читал в журнале, только без намеков на грядущее пришествие царя и не столь откровенное в плане русского национализма. Но Луньков, как он-то попал в окружение к Берестову! И этот рейнджер Геннадий Аркадьевич!.. Ведь там, за стеклами очков, читалось однозначно! Примкнули, вдруг почуявши струю? А, может, все наоборот? Быть может, это они призвали Берестова – нужна идея, некая духовная приманка, и не все ли им равно, как будут величать того назначенного ими человека, что будет издавать потребные указы: государь ли, президент или товарищ секретарь? И тот же Берестов: кому он нужен и кого сплотит – без денег, прессы и людей с оружием? И как все ловко складывается, как все притерто совпадает: и николаевские пограничные заслуги, и демонстративное лужковское неприятие всяческих нерусских олигархов, и православный внешний ренессанс, и даже сверхновый и тайный московский финансовый спрут по имени «Система», документы о коем подсунул ему хитрый флюгер Чернявский... «Бояре ставят нового царя...» А почему бы нет? Была же дума при царе, и были министерства, и люди были – тот же Столыпин или Витте... И был ли Стадии меньшим государем, чем Николай Второй? В конце концов, аристократия – власть лучших, а отнюдь не богатых и знатных, как нынче пишут в словарях, но кто же и как определит их, лучших, выделит их и приблизит? Опять голосованием? Спасибо, проходили. Нет, здесь тупик, так ничего не выйдет...

Однако надо было возвращаться. Бредя по коридору, он ни с того ни с сего почему-то подумал о Вайнберге, и вдруг понял, почувствовал, как неясная прежде причина его неприязни к тому красивому удачливому дельцу приобретает простой и всем открытый смысл.

Жена все сделала как надо. При своей чисто женской разболтанности, маскируемой задумчивым сдвигом в ниточку ощипанных бровей и сосредоточенной квартирной суетой – семь извечных дел сразу, – Ирина могла, он отдавал ей должное, сгруппироваться и прыгнуть, прорваться и пробить, ежели дело касалось благополучия семьи. Вот и на этот раз она позвонила уже из Петербурга, с морского вокзала: до Москвы долетели нормально, Митяй почти не хулиганил в самолете, Наташка же просто в восторге от того, что в сентябре пропустит первую учебную неделю; путевки не без боя купили в агентстве «Примэкспресс», каюты второго класса на теплоходе «Аркадия»; выходит нынче вечером из Питера на Копенгаген, оттуда в Лондон, далее везде. «Так что же случилось, Сережа?» – «Ничего не случилось, так надо, я вас где-нибудь догоню, скорее всего в Барселоне; не корми Митяя с общего стола, обязательно закажи детское спецпитание, они обязаны, ты же знаешь; следи за Наташкой, чтобы не тряслась ночами в дискотеке; может, я и к Лондону успею». – «Как здорово, любишь ты сюрпризы». – « Я тебя люблю». – «И я тебя, позвони матери, она волнуется». – «Конечно, позвоню, извини, тут очередь – два телефона на целый морвокзал; перестань, пожалуйста, возьми его, Наташа; нам пора, Сереженька, уже проходим на таможню...».