В. Строгальщиков - Слой 3

– Так вы зачем пришли? – сказала Анна.

– Вы знаете, зачем, – сказал Лузгин.

– Сбросить пар? Есть у мужчин такое выраженье: сбросить пар. – Потом, со временем, он выловит и заключит в реестр ее манеру никогда не употреблять слова «мужик», но это все потом, а тогда он не придан тому никакого значения, пропустил мимо ушей, задетый за живое разоблачительным термином «пар».

– Давайте выпьем, Аня. И ешьте, пожалуйста, вы же голодны, сами сказали, я помню.

– Давайте.

– Противный стол, – сказал он через время. – Он мне мешает видеть вас. Люблю стеклянные столы.

– А как же тайна? Тайна слаще. Все мужчины так говорят.

– Вы меня убиваете, Анна, – сказал Лузгин, закусывая дымом. – Вы ставите меня последним в ужасный ряд каких-то «всех» мужчин.

– Почти стихи, – сказала Анна. – «Ужасный ряд каких-то всех мужчин...». Вы пишете стихи? – Словечко «всех» прозвучало у нее без кавычек; Лузгин же, говоря, навесил их железно, как крючья строгого ошейника.

– Не всели вам равно?.. Есенин уже написал: «Любимая! Меня вы не любили...». На этой строке лирика закончилась. Все остальное – многократно пережеванное эхо. Пять слов! Одна строка! И сто веков любовной лирики. Зачем?

– Скажите, вы женаты?

– Да, – вымолвил Лузгин, слегка оторопев.

– Одно слово. Одна жена. Зачем же вы ко мне явились. За этим... многократным эхом?

– Простите, Анна, я пошел, – Лузгин налил себе побольше и выпил, как в подъезде. – На посошок, – сказал он, переведя дыхание.

– Почему? – спросила Анна.

– Вы знаете, когда-то много лет назад я дал себе зарок: никогда не ложиться в постель с женщиной, которая вдвое умнее меня.

– И вдвое моложе.

– Ну, скажем, не вдвое.

– Грубите?

– Да что вы! Мне ли вам грубить... А вы вообще не верьте, когда вам говорят, что зрелых мужиков так и тянет на молодых и глупых.

– А на кого же вас тянет?

– На очень молодых и очень глупых.

– Ну, этого за деньги – сколько пожелаете.

– Поверите ли? В жизни не платил!

– Вам только кажется, что не платили, – сказала Анна без улыбки. Пальцы Лузгина самопроизвольно оформились в бутылочный захват, как у киборга в голливудских фильмах, и уже двинулись вперед, но Анна вдруг вторым сработал счетчик – порывистым касанием – но первым от нее, ура! – остановила их на перехвате.

– Не пейте больше, хорошо? Вам... не надо.

Лузгин расслабился и сник, отдернув руку, утвердил локоть на столе и уронил подбородок в подушечью мякоть ладони.

– Вот так и сидите, – сказала Анна. – А я поем. Не люблю быть голодной.

– Вас разнесет, – сказал Лузгин сквозь зубы и пальцы.

– Не разнесет. Сидите и молчите. С умным видом.

– Слушаюсь. Только не ешьте много, – выдал сдачу Лузгин, – а то мне вас не унести... потом.

Он не мог сидеть просто так и смотреть на нее. Надо было чем-то занять себя: пить, курить или разговаривать – три составляющие выживания в душевной маяте. Лузгин развернул подбородок ладонью и приняло осматривать кухню. Небогато, пустовато и, шепнул ему опыт давно и привычно семейного человека, как-то не слишком ухожено. Он бы не сказал, что здесь нечисто, а именно – неухожено. Шкафы протерты, раковина без потеков, пол свеж, но – пальчики на холодильниковой дверце, судки и банки на столе, а не в шкафу, прокуренная занавеска... Было видно, что женщина хозяйничала здесь не из любви к устроенному быту, а просто из необходимости: саннорма молодой и незамужней. «Что ты здесь делаешь?» – спросил себя Лузгин и зажмурился.

– Вы не заснете? – спросила Анна.

– Я теперь никогда не засну.

Анна усмехнулась и отпила немного из бокала.

– Идите-ка в душ, – сказала она. – Вам надо бы... слегка приободриться.

– А вам? – спросил Лузгин и покраснел.

– Идите, идите... – Она опустила глаза и расправила пальцем салфетку.

«Вова, ты посмешище...». Он поднялся, едва не уронив табуретку, развернулся и вышел из кухни. Туфли и куртка были прямо и налево, дверь ванной комнаты – прямо и направо. Он сделал два больших шага и повернул направо. Сквозь дверную неровную щель был виден ужас приготовленного света.

Лузгин ступил на влажный кафель, закрылся на крючок и попытался снять носки. «Надо было бы выпить еще», – решил он и присел на край ванны. Отвинтил левый кран смесителя, брызнуло коричневым, потом пошло светлее и светлее, до белого, в горячей мути... Сейчас он уже и не помнил, сколько же так просидел на краю, помнил только, что белая прежде рубашка стала серой и влажной от пара, он спохватился и стащил ее через голову, а затем уже снял все другое и сложил в углу, на крышке стиральной машины.