Андрей Курков - Шенгенская история

Ступеньки, спускавшиеся к двери, освещались светом кухонного окошка. За столиком кто-то сидел.

– Хорошо, что мы уже поели, – проговорил Клаудиюс, доставая ключи из кармана.

В своей комнатке они сняли куртки, разулись, легли на кровать, накрытую старым пледом.

– Чем-то пахнет, – Ингрида приподняла голову.

Клаудиюс принюхался.

– Соседи на кухне курят, – сказал он. Наклонился, заглянул под кровать и вдруг рассмеялся.

– Ты чего? – удивилась Ингрида.

– Прошлые жильцы свой антиквариат забыли! – он поднял с пола красную резиновую грелку, наполненную холодной водой.

– Может, залить кипятком? – спросил весело у Ингриды.

– Не надо, – отмахнулась она и улыбнулась. – Ты будешь моей грелкой!

Рю де Бельвиль катилась вниз к площади Републик, как мячик по склону холма. Шагалось весело, да и небо, синее и легкое, как ситец, проглядывавшее через тонкую облачную паутину, бодрило и добавляло оптимизма.

Барбора и Андрюс шли, держась за руки, но то и дело отпускали друг друга, чтобы обойти идущую навстречу женщину с коляской или пенсионера с продуктовой сумкой-тележкой.

Все у них получилось удивительно быстро и безболезненно. Пускай говорят, что интернету доверять нельзя. А вот они еще до отъезда познакомились на фейсбуке с литовцем, который уже десять лет, как живет в Париже. А он их через фейсбук познакомил с поляком, а тот подыскал для молодой симпатичной пары маленькую однокомнатную квартирку рядом с метро «Жардан», на кипящей жизнью улочке с десятками магазинчиков, булочных и дешевых переговорных пунктов. Половина привезенных денег ушла на залог и аванс за эту «кавалерувку», как называл ее поляк, зато квартирка была чистенькой, а кухня, хоть и микроскопическая, вмещала в себя все необходимое для нормальной жизни. На низкорослом холодильнике стояла микроволновка, на ней – электрочайник. Справа от холодильника – мойка. Собственно, вот и вся кухня – метра два в ширину и столько же в глубину. Длины тут не было. Зато не было и дверей, просто кухонная ниша, в которую заходишь прямо из комнатки с одним окном, одним столиком под этим же окном, широкой кроватью под стенкой и странным шкафчиком в углу. Странность его заключалась в том, что шкафчик закрывался на молнию и сделан был из белой ткани, натянутой на прямоугольный металлический каркас. Практично и современно.

А над кроватью висел любительский портрет кучерявой африканки с белозубой улыбкой, нарисованный гуашью и даже неразборчиво подписанный художником. Картонка висела без рамы. Квартирку сдавала им обычная молодая француженка, худенькая, коротко стриженная, едва говорящая по-английски. Так что висевший над кроватью портрет африканки явно не был ее семейной реликвией.

Между лавочкой арабского мясника с вывеской «HALAL» над витриной и турецкой кебабной был зажат обычный парижский бар.

Они зашли в его двери так же уверенно, как заходили в бары и кафе Вильнюса.

– Deux cafés! [4]– четко, с гордостью произнес Андрюс одну из первых выученных по-французски фраз.

Они стояли с Барборой у барной стойки и наслаждались «парижским моментом», ритуалом, о котором они и раньше знали. Кофе у барной стойки – самый дешевый. Один евро. Стоит присесть за столик рядом, и его цена подскочит до двух. А если еще выйти на уличную террасу, то там тот же эспрессо будет стоит два пятьдесят. Но тут террасы не было, а пить кофе, стоя у барной стойки, доставляло особенное удовольствие. Они ощущали себя парижанами. И ощущали бы себя парижанами до последней капли кофе в чашке, если бы бармен, худой остроносый француз, не включил вдруг телевизор, висевший на кронштейне под потолком и не спросил их о чем-то на французском, кивая на телеэкран. Тут уже пришлось Андрюсу развести руками.

– Pas français, English, [5]– сказал Андрюс.

– Pas English, Français! [6]– ответил бармен, но произнес он это с улыбкой вполне приветливой, так, словно они мирно договорились не разговаривать из-за отсутствия общего языка.

А на рю Бельвиль выпали следом за пролетевшей стаей облаков лучи солнца. По улице забегали солнечные зайчики от раскрывающихся и закрывающихся то тут, то там стеклянных дверей магазинчиков и ресторанов.

Андрюс достал из кармана куртки пушистый красный клоунский нос на резинке, надел его.

Малыш, которого навстречу вела молодая мама-китаянка, закричал что-то по-китайски. Его мама тоже посмотрела на клоунский нос и заулыбалась.

На углу возле китайского супермаркета Андрюс остановился и осмотрелся. Здесь было людно, но люд был не французский: арабы, китайцы, африканцы, магребинцы. Хоть настроение и подстегивало Андрюса к веселой уличной клоунаде, но эта публика не внушала уверенности, что его первый парижский сольный номер окажется успешным. И они зашагали дальше.