Владимир Малик - Тайный посол. Том 2

Карл Лотарингский как почетный гость верховного совета держался с достоинством, шутил, улыбался, но Штаремберг видел, насколько глубоко он уязвлен тем, что его обошли наградами и почестями. Только великосветское воспитание да прирожденное чувство юмора помогли герцогу скрыть обиду.

Все сознавали эту несправедливость, но никто не осмелился указать на нее императору. Никто не хотел во время всеобщего триумфа по поводу непредвиденной и, что греха таить, мало ожидаемой победы над громаднейшим войском Кара-Мустафы попасть в немилость…

Наконец возник вопрос, как отметить Яна Собеского.

– Я послал к нему адъютанта с сообщением, что хочу встретиться с ним завтра и поблагодарить его за ратные труды, – сказал Леопольд. – Но как принимать победителя?

– С открытыми объятиями! – воскликнул прямодушный Карл Лотарингский. – Как же иначе? Он спас Вену и всю Австрию!

Леопольд нахмурился.

– Удостоить его императорских почестей? Я император по роду, наследственный, а он – король выборный. Разница, как видите, большая!

– Но он не жалел собственной жизни и жизни своего сына, спасая империю вашего величества! – не сдавался Карл Лотарингский. – С саблей в руке он шел впереди войска, показывая пример бесстрашия и самоотверженности!

Леопольда передернуло. Кажется, это намек на то, что сам австрийский император, пока длилась осада Вены и не закончилась генеральная битва, отсиживался в Пассау и Линце?

– Мы воздадим должное нашему брату, королю польскому, – заявил он, чтобы прекратить неприятную беседу.

Войска выстроились на Эберсдорфской равнине, в полутора милях от Вены. На правом фланге стояли австрийцы и немцы, на левом – поляки и казаки. Собеский со своими гетманами и командующими союзного воинства ждал императора в центре, перед строем всей армии.

Из Швехатских ворот на красивом тонконогом, белой масти коне выехал Леопольд со своей свитой и направился к группе всадников, возглавляемой королем Речи Посполитой. Когда он проехал половину пути, ему навстречу двинулся в сопровождении сенаторов и гетманов, немецких курфюрстов, герцога Лотарингского и сына Якова Ян Собеский.

Император и король съехались на середине широкой равнины.

Не слезая с коня, Леопольд произнес на латыни короткое поздравление королю по случаю победы и пожал ему руку. Речь была сухой, без эмоций, без тени теплоты, на которую надеялись и король, и союзные полководцы, словно говорилось не о славной победе, а о каком-то будничном деле. Да и длилась она не более трех-четырех минут.

Польские сенаторы переглянулись с удивлением и возмущением, лица их начали багроветь. Такое приветствие походило на плохо скрытое пренебрежение.

Немецкие курфюрсты были обижены еще больше, чем поляки: император без единого ласкового слова поблагодарил всех «немецких друзей», которые «помогли» австрийцам разбить ненавистного врага.

Создавалось впечатление, что австрийский двор специально хочет уменьшить значение вклада союзников в общее дело победы.

Ни словом не обмолвился Леопольд о Карле Лотарингском, будто вовсе не он возглавлял австрийскую армию. Герцог кусал губы: это было прямое оскорбление и унижение!

Ян Собеский – тоже на латыни – поздравил Леопольда с победой, отметил героизм и самоотверженность воинов, искусство полководцев, в особенности герцога Лотарингского, а потом прибавил:

– Ваше величество, пользуясь случаем, хочу представить вам моего сына Якова, который проявил истинную доблесть, не раз обагрив свою саблю вражеской кровью. Я горжусь таким сыном!

Король ждал, что император в присутствии австрийской знати и немецких курфюрстов, а главное – при польских сенаторах обнимет королевича, приголубит и поприветствует как будущего зятя.

Но Леопольд лишь едва кивнул головой, скользнув холодным равнодушным взглядом по вспыхнувшему лицу молодого Собеского.

За своей спиной король услышал грозное покашливание братьев Сапег, недовольное ворчание Станислава Яблоновского. А казачий полковник Семен Палий, не сдержавшись, выругался вполголоса по-украински, полагая, что его никто здесь не поймет:

– Ну и гусь, черт бы его побрал! И где он только был, когда тут пушки гремели?

Обида сжала сердце Собескому. Ему вдруг стало ненавистным выхоленное, надменное лицо Леопольда. «Ничтожество! – подумал он со злостью, едва сдерживая себя от вспышки негодования, чтобы не нарушить торжественную церемонию. – Трус несчастный!»