Владимир Малик - Тайный посол. Том 2

Долго они стояли молча, пока на крутом подъеме не показался обоз, медленно поднимавшийся в гору.

Старый воевода заспешил.

– Вот что, сыны, запомните все, что я скажу… Первое и главное задание: вызволить дорогую мою доченьку Златку. Где б она ни была, хоть в серале [75]султана, вырвите ее оттуда! И пошлите весть мне об этом в Сливен через старого Станко… Вы оба знаете его дом. Станко – мой давний друг и верный помощник… Поняли?

– Да, отец, – кивнул Ненко.

– И второе задание: подтачивайте могущество Порты! Где только сможете. И как только сможете!.. Уничтожьте великого визиря Кара-Мустафу! Это хитрый и заклятый враг всех народов! Особенно болгар… Останется жив – натворит много новых бед!.. Обо всем, что стоит внимания, оповещайте меня через Станко, а я найду способ передать ваши сообщения кому нужно – в Киев, оттуда в Москву, в Запорожье, а если потребуется, и в Варшаву… Враг нашего врага – это наш союзник. Помогайте ему всюду и всем, чем можете! Вот так, сыны… Теперь давайте прощаться, ибо не ведаю, увижу ли вас еще когда-нибудь… Годы мои бегут, как горные потоки, и все ближе – чувствую это – к вечному морю покоя… Лучше не тешить себя напрасными надеждами!

Обнял Ненко, крепко прижал к сердцу.

– Я счастлив, сынок, что нашел тебя. Безмерно рад, что ты понял меня и разделяешь мои замыслы и стремления. Спасибо тебе! Будь здоров и удачлив, родной мой!..

Отступил на расстояние вытянутой руки, долго смотрел на Ненко, потом порывисто поцеловал и повернулся к Арсену:

– Арсен, друг, ты стал мне таким же родным, как сын. Я в неоплатном долгу перед тобой: ты нашел моих детей. Но еще больше буду обязан тебе, если вызволишь мою доченьку… – Он обнял казака и трижды поцеловал.

– Найду, батько! Только б жива была – из когтей самого шайтана вырву нашу любимую Златку! – с чувством ответил Арсен.

Младен посуровел, еще раз пристально взглянул на сына, на Арсена, подошел к коню и легко, словно за плечами не было тяжести лет, вскочил в седло. Помахал рукой.

– Прощайте, родные! Счастья вам на вашем суровом пути!

Он тронул коня и звериной тропой свернул в сторону от дороги. Через минуту его крепкая и все еще стройная фигура скрылась в чаще зеленых кустов.

Арсен вздохнул:

– Ну вот и воеводы Младена нет с нами…

Тем временем приблизился обоз. Прошли янычары, прогромыхали тяжелые, окованные железом возы. Просеменил с арканом на шее припорошенный дорожной пылью Юрась Хмельницкий.

Простоволосый – он где-то потерял свою шапку-гетманку, – маленький, сгорбленный, подурневший лицом, он едва переставлял ноги и, опустив голову, подхлестываемый плетками конных охранников, через силу совершал позорный путь возмездия…

Арсен проводил его хмурым взглядом, и сердце его, как всегда, когда видел Юрася, наполнилось глухой злобой. И хотя казак понимал, что не один Юрась виноват в его мытарствах – там, далеко впереди, в могучей Порте, жестокий Кара-Мустафа, с которым он должен бороться не на жизнь, а на смерть, – однако к этому выродку, принесшему столько горя ему, столько страданий народу, была особая яростная ненависть.

Звенигора едва сдержал болезненный стон, рвущийся из груди.

Ненко заметил перемену, которая произошла с Арсеном, и, вскочив на коня, ласково позвал:

– Едем, братик!

Но тот, вздохнув, отрицательно покачал головой:

– Поезжай, я догоню… – И грузно опустился в седло.

В его приглушенном голосе прозвучала такая тоска, что Ненко не решился настаивать. А когда, тронувшись вслед за обозом, через некоторое время оглянулся, то увидел на перевале, над отвесным обрывом, одинокого всадника, темневшего на фоне ярко-голубого бездонного неба. И было в нем что-то трагическое и грозное одновременно.

Великий визирь Асан Мустафа Кепрюлю, или Кара-Мустафа, как называла его вся Турция, стоял перед большим, в позолоченной раме, зеркалом венецианской работы. В нем он видел сухощавого среднего роста мужчину в белой, как и положено великому визирю, одежде и такой же белоснежной чалме, украшенной большим самоцветом и серебряным челенком [76].

Приблизившись к зеркалу почти вплотную, он начал внимательно рассматривать свое лицо.

Оно было темным, продолговатым, с хрящеватым – не тюркским, а греческим – носом, ибо предки Кепрюлю были греками и, подобно многим, отуречились после завоевания Константинополя османами. Две глубокие морщины пролегали от крыльев носа и резко очерчивали плотно сжатые губы. Эти морщины придавали лицу особую суровость. На груди лежала черная, с проблесками седины борода. А из-под крутых бровей смотрели пытливые черные глаза, проницательного взгляда которых не выдерживал никто, даже сам султан Магомет.